Книга Покаяние, страница 165 – Кристин Коваль

На соседнем надгробии, внимательно наблюдая за ними, сидит ворон. Его черные как сажа перья топорщатся на ветру и ложатся на место, а его карканье разносится по всему притихшему кладбищу. Нико всегда нравились вороны, потому что они часто что-нибудь вытворяют, и Энджи думает, не высматривает ли этот ворон, что бы стащить: пустой пакетик из-под семян, блестящий совок или сами семена. Энджи садится на колени и прихлопывает землю, чтобы убедиться, что семена закопаны достаточно глубоко и не достанутся потенциальному воришке.

Энджи не понимает, много это – пятнадцать лет – или мало, злится ли она на Дэвида, или Джулиана, или на прошлое, или на саму себя, или она готова двигаться дальше, двигаться вперед. Просыпаясь по утрам, она знает одно: она не сможет начать сначала, если остановится. И потому идет вперед. Она помогает Дэвиду сложить в коробки его одежду, книги и оружие и погрузить в пикап. Машет ему на прощание. Снимает с холодильника календарь с датами слушаний по делу Норы, если бы ее судили как несовершеннолетнюю, сминает его и выбрасывает в мусорное ведро. В любую погоду бегает по тропе «Волчий ручей» до водопадов. Иногда, возвращаясь с пробежки, она видит, как туристы притормаживают, чтобы сфотографировать их дом, как будто он, или преступление, или люди, составлявшие раньше их семью, – всего лишь достопримечательность, которой место в музее; тогда Энджи пробегает мимо, делая вид, что здесь не живет. Она раздает одежду Норы и Нико. Нико она больше не понадобится; Нора за пятнадцать лет из нее вырастет. Энджи оставляет только несколько их любимых футболок, сворачивает в квадратики и прячет в комод. Возясь на кухне, она до сих пор надеется, что, обернувшись, увидит за столом Нико, который, подперев голову, читает книгу о соколиной охоте или решает задачу, но его нет. Она удивляется, как ребенок – человек, которого она любила, который был частью самой ее сущности, – мог исчезнуть так быстро. Однажды она отскребает от дверного проема спальни Нико остатки сигнальной ленты, отковыривая желтые кусочки кончиком отвертки. В другой день находит в шкафу Нико бейсбольную биту. Она маленькая, осталась с того времени, как он пробовал играть в бейсбол и ему не понравилось. Энджи проводит пальцами по гладкому дереву и любуется тем, какое оно нетронутое. Никаких вмятин, никаких грязных пятен. Бита выглядит совсем новой, потому что Нико сначала умолял разрешить ему заниматься бейсболом, но через две недели после начала сезона решил, что терпеть не может бейсбол.

На улице птицы всё заливаются песнями вожделения. С битой в руке Энджи стоит и смотрит в окно во двор. Когда Дэвид уезжал, она предложила ему забрать кормушки – в конце концов, это он их вешал, – но ему они оказались нужны не больше, чем ей. «Кыш!» – говорит она птицам, и они вспархивают в небо. Энджи крепко сжимает биту и идет сначала к одной из кормушек, затем – к качелям. Это как бить на дне рождения пиньяту, только никаких конфет не высыпается. Ее радость смешивается с печалью, и она взмахивает битой снова и снова, сильнее и сильнее, и из пластика, который наконец трескается, высвобождаются семечки.

Стоя во дворе и глядя на разбросанные на земле семечки и на рассредоточенных в небе птиц, Энджи взвешивает на левой руке одного своего ребенка, а на правой – другого. Она никогда не поймет, слишком много это – пятнадцать лет – или недостаточно.