Книга Берлинский гейм, страница 145 – Лен Дейтон

— Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?

— Нет, – ответил он, – не принес.

— Почему нет?

Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.

— Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.

— Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.

— Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…

Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:

— Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.

— Да, папочка, – покорно произнес мальчик.

Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.

Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.

— Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.

— Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.

— Где документ?

— Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.

— Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?

— Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.

— Завтра ты получишь ее обратно?

— Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.

— Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?

— Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.

Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.

— Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.

— Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?

— Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.

— Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.