Книга Я. Тебя. Сломаю, страница 38 – Ольга Дашкова

Ложусь на кровать, шелк простыней холодит кожу, но покоя нет. Глаза закрываются, но сон приходит не как спасение. Кошмары обрушиваются, как цунами. Обрыв, острые камни внизу, ветер режет, как стекло.

Падаю в воду, черную, ледяную, она тянет вниз, сдавливает грудь. Кричу, но звук тонет. Это не за себя страх, а за кого понять не могу.

Кровь заливает воду, алая, как платье, которое надела на ужин. Выстрел разрывает тишину, и я теряю его снова.

Просыпаюсь, задыхаясь, горло сдавлено, простыни смяты. Слезы жгут щеки, вытираю их, ненавидя эту уязвимость. Комната освещает утренний свет, замечаю, что она изменилась.

На столе, у кровати, на полу – корзины и вазы, полные кроваво-алых роз.

Их аромат, густой, почти удушающий, заполняет пространство. Лепестки блестят, как свежая рана, и холод пробегает по спине. Это его рука. Амир.

Еще один знак, что он здесь, что он следит, что он не отпустит.

Подхожу к вазе, пальцы касаются лепестков. В одной из корзин – записка, почерк, резкий, уверенный: «Ты моя, даже если не хочешь этого»

Сминаю бумагу в кулаке, края режут кожу. Хочу разбить вазы, растоптать розы, но останавливаюсь. Это его ловушка – он ждет, что я сорвусь, что ярость выдаст слабость. Но я не доставлю ему удовольствия.

Сажусь на кровать, смотрю на розы, которые кажутся живыми, дышащими его присутствием. Мысли кружатся, как чайки над Босфором.

Бежать? Он найдет, как нашел тогда, когда я пыталась исчезнуть.

Кричать? Это только разожжет его интерес. Нужно быть хитрее, терпеливее. Амир – не бог, он человек, а у людей есть трещины. Нужно найти его слабость, его ошибку, и использовать ее.

Не знаю почему, но вспоминаю, как мама учила меня шить. Она говорила, что жизнь – как ткань: иногда рвется, но всегда можно зашить, если хватит терпения. Я не умела шить, но ее слова врезались в сердце.

Когда она умерла, я нашла ее старую шкатулку с нитками и иглами, и плакала, держа их в руках, потому что это было все, что от нее осталось. Медицина стала моим способом чинить жизни, спасать других от той боли, которую я не смогла остановить в ней.

Но сейчас, в этой комнате, окруженной розами и властью мужчины, который решил присвоить меня себе, моя решимость дрожит, как пламя на ветру. Поцелуи Амира пугают больше, чем его угрозы, больше, чем его деньги.

Где-то в глубине, в той части, которую я не хочу признавать, его прикосновения разбудили что-то темное и опасное. Он знает об этом. Его взгляд, его улыбка – они говорят, что он видит мою трещину и будет бить по ней, пока я не расколюсь.

Открываю окно, утренний воздух врывается, еще холодный, с запахом соли и свободы. Стамбул просыпается, Босфор несет свои воды, ему нет ни до кого никакого дела.

Снова ложусь в кровать, отворачиваясь от роз. Надо еще отдохнуть хоть немного, надо быть сильной и хитрой. Я одна в логове врага, а значит, нужно применить ненависть одного из них себе во благо.

Утро в доме Демиров напоминало сцену из старой турецкой пьесы: роскошь, скрывающая напряжение, и улыбки, за которыми прятался яд.

Я сидела за столом, одетая в платье цвета темного шоколада, струящееся по телу. Ткань была мягкой, но строгой, без вычурных узоров, подчеркивая мою решимость не играть по их правилам.

Мой макияж был скромным. Тонкая подводка, помады цвета спелой вишни был моим щитом. Но украшения, эти сверкающие цепи от Амира, остались лежать в коробках, как отвергнутые трофеи.