Книга В клетке у зверя, страница 83 – Анна Юта

— Лера, — уже более нетерпеливо произносит Волжский. — Ну сама посуди, если бы ты узнала эту новость утром, всю операцию бы сорвала на нервах.

К глазам подступают слезы. Молчать! Ничего не говорить. Ничего хорошего из моего рта не вылетит.

— Я для тебя старался, чтобы Трифонов наконец перестал тебя кошмарить! — добавляет наконец Волжский, и это становится последней каплей.

Поворачиваюсь к нему, смотрю прямо в глаза, все силы направляя на лицо, чтобы оно не кривилось от слез.

— Чтобы Олег перестал кошмарить? — переспрашиваю шипящим голосом. — А ты не кошмарил? Ты не насиловал меня? Не угрожал? Не пугал? Не использовал? Вы, два напыщенных индюка, затеяли пляжный воллейбол моей жизнью! Олегом двигала жажда узнать о судьбе дочери! А ты? Зачем это делал со мной ты? Потому что мог! Хвалишься, что спасаешь других девушек от таких вот «Олегов», а сам… ничуть не лучше. Только для меня не нашлось никого вроде тебя, чтобы спасти! Ты проехался по мне танком, раскрошив кости, а теперь спрашиваешь, как я? Я плохо! Я никак!

Выдыхаюсь после этой тирады. Слезы душат и больше не дают сказать ни слова. Отворачиваюсь к окну. Волжский, к счастью, молчит. Не знаю, что сделаю, если сейчас услышу его голос.

Проходит сколько-то времени, и меня немного отпускает. Щеки стягивает тугая соленая корка, в желудке ворочается тошнота.

— Мне нужно подышать воздухом, — произношу не поворачиваясь.

Видимо, Волжский сделал знак водителю, машина вскоре притирается к обочине и тормозит. Я выхожу из салона не дожидаясь, пока кто-то из мужчин откроет мне дверь. Здесь прохладнее, сумерки наступают на пятки. Зябко, хотя я и в ветровке. Скрещиваю руки на груди и бреду вперед вдоль обочины, вглядываясь в темнеющий за канавой лесок. Под деревьями ещё лежит снег, и оттуда веет замогильным холодом.

На воздухе становится легче, тошнота уходит, оставляя едва заметную муть. Но начинает болеть голова. Поворачиваюсь, чтобы отправиться к машине, но обнаруживаю, что все это время она кралась за мной в нескольких метрах. Волжский выходит, чтобы помочь мне сесть, но я не опираюсь на его руку. Не смотрю на него. Во мне плещется слишком много этого человека, и он выпадает в осадок. В мыслях, в душе, в воздухе.

Больше мы не говорим, и я даже умудряюсь немного подремать. Просыпаюсь от мягкого прикосновения к плечу. Волжский стоит за открытой дверью машины, с тревогой смотрит мне в глаза и подает руку. Демонстративно вылезаю из машины самостоятельно и обнаруживаю, что мы остановились аккурат у здания больницы. Она светит огнями из окон на этажах, у приемного покоя покуривает в затишье пара скорых. В фойе сквозь стеклянные двери видно, как суетятся люди.

Волжский кладет руку мне на талию и уверенно подталкивает к входу, а мне вдруг становится так страшно, что я едва не упираюсь ногами. Тетя Зина почти ничего не сказала, может же быть что угодно… А вдруг маму оперируют? Или она умерла, пока мы ехали? Да и кто меня к ней пустит?

Мы входим в фойе через простую стеклопакетную дверь, и Волжский направляет меня к стойке со стеклянной загородкой, сверху светится надпись «Регистратура». У меня леденеют ладони. Паспорт с собой, так что я смогу доказать, что родственница, но…

— Здравствуйте, — обходительным голосом произносит Волжский, облокачиваясь на стойку локтями. — Нам нужно повидаться с Людмилой Сергеевной Незабудкиной. В какой она палате?