Книга Забег на невидимые дистанции. Том 2, страница 279 – Марьяна Куприянова

— Круговорот? Что за наивные представления! Думаешь, если один человек откажется от насилия, это хоть как-то повлияет на весь остальной мир? Нона, пожалуйста, не будь ребенком. – Он подался вперед на стуле, выдохнул и терпеливо сомкнул смуглые пальцы. – Ты ведь очень умная. Неужели не понимаешь, что конструкт зла навязан искусственно? Просто очередной фильтр восприятия мира, свойственный почему-то только людям. Как удобно. Нет в природе злого или жестокого, есть только естественное. Каждый выживает, как в нем заложено, все друг друга так или иначе жрут, калечат, убивают. Это происходит с момента появления живых организмов. Миллиарды. Лет. Подряд. И никому дела нет! Запрещать зло, а точнее, пытаться его запретить, – сугубо людское, потому что продукт мышления. Я бы даже сказал, побочный эффект. Ты же понимаешь, я уверен, в глубине души понимаешь, что убийство даже тысячи людей ничего не изменит в мире, никак не повредит флоре или фауне, экосистеме, климату и так далее. Бесконечно ведущиеся войны служат доказательством этой простой истины. Более того, даже исчезновение целой расы не повлияет на планету. Ничего не изменится к лучшему или худшему. Мир будет стоять дальше, как и стоял. Те, кто останется жить, продолжат убивать, просто найдут другие предлоги. Да истребление вообще всех людей принесет планете больше пользы, чем вреда.

У Нины появилось ощущение дежавю. Будто снова она, рискуя жизнью, доказывала очевидные вещи упрямому Гардинеру, который собирался перестрелять весь класс. Ей нужно справиться и сейчас. Ей просто необходимо звучать убедительно. С психами нельзя по-другому. Не работает.

— Так что же значит одна жизнь? И почему ты так за нее печешься? В рамках тобой озвученной логики жизнь твоей сестры не имеет никакой ценности. Это мизер, на который можно спокойно закрыть глаза в мире, где все постоянно умирают не своей смертью.

Флинн кивнул с неожиданным спокойствием, но это показалось затишьем перед бурей.

— Ты верно уловила мысль. Значение имеет только то, чему люди его сами придают, а не само по себе. Мир – жестокое место, где никто, кроме надуманной морали, не запрещает творить зло. Но вершить правосудие и мстить мне тоже не могут запретить. Когда людям удобно, они спокойно оправдывают даже массовые убийства борьбой за истину, философские и религиозные убеждения или просто ресурсы. Но отдельного человека за единственное убийство могут посадить на всю жизнь или приговорить к смертной казни! Мораль – затасканная шлюха, раздвигающая ноги там, где больше заплатят. Уж прости за избитые сравнения.

Мне не страшно, если кто-то посчитает меня злодеем. Пускай! Это совершенно ничего не значит, ни на что не влияет. Почему мне должно быть не все равно, если даже миру все равно? Он вот такой, ну а я – вот такой. И только люди могут нас осудить. Те же самые люди, у которых в порядке вещей строить концлагеря и сбрасывать атомные бомбы на мирное население. Я отрицаю характеристику своих поступков как плохих или хороших. Это все детский сад для тех, кто верит в справедливость, идеальный мир и прочие глупости. Так что давай с нотациями на этом закончим. У меня совсем другие цели, и похвалы за свои поступки я не прошу. Порицания тоже.

— Послушай, Флинн, я понимаю, тебе больно, но это не оправдание. Ты не имеешь права убивать людей. Как бы виноваты они, по твоему мнению, перед тобой не были. А, убивая, автоматически позволяешь то же самое мерзавцам, которые забрали твою сестру. Ты прямо сейчас позволяешь им это! Обнуляешь ее смерть, обнуляешь вину, лежащую на них, поступая точно так же. Не важно, сколько прошло лет, время нелинейно, есть лишь одно бесконечное «сейчас». Ее исчезновение будет повторять себя снова и снова, как гребаная рекурсия, пока существуют те, кто решает вопрос зла еще большим злом. Ты ничем не исправишь случившегося: ни действием, ни бездействием. Ни насилием, ни добром. Разбитые чашки не прыгают на стол собранными, даже если притвориться, что чашка не разбивалась.