Книга Забег на невидимые дистанции. Том 2, страница 280 – Марьяна Куприянова

— Ты не понимаешь, – сорвался он, обращаясь будто уже и не к ней, – я не могу смириться с тем, что тебя украли и убили, я не могу смириться с такой реальностью, где чужие люди похищают детей, и ты их больше никогда не увидишь. Ребенка, у которого впереди была целая жизнь, много счастливых лет, просто забирают и не возвращают, без предупреждения, без жалости. Лишают жизни, как животного без судьбы и личности. Отнимают будущее. Какое право они имеют? С чего они взяли, что могут так поступать? И это может случиться с каждым!

Это могло случиться с тобой в тот вечер, просто тебе повезло, тебя нашли и привели. А ее нет! Я отвлекся всего на пару минут, а ненавижу себя за это всю оставшуюся жизнь. Даже если бы она кричала, когда ее уводили, там было так шумно, что я бы не услышал. Это разрывает меня на куски. Разве мир не ужасен? Так почему же я не могу быть ужасным, живя в нем?

Нина глядела на него не моргая. От интонаций его голоса и выражения лица у нее щипало в глазах.

— Никто не требует от воды перестать испаряться, а от огня – прекратить гореть. С насилием то же самое, как бы ни хотелось обратного. Все это понимают, потому и обвиняют жертв за провокации или неосторожность. Зло нельзя искоренить, это результат свободы воли. А люди мрази за редким исключением. Не думаешь же ты, будто однажды кто-то возьмет и выключит все зло в мире? Не будет такого.

— Сколько ни пытайся идти против обычного порядка вещей, хитрить и обманывать, а жизнь все равно свое возьмет. Тебе ее не надурить.

— Я уже это сделал.

На этом он поднялся, внезапно такой спокойный, такой выговорившийся, переставил пакет с едой к решетке и вышел из помещения, оставив Нину обескураженной. Даже сейчас, в буре отрицательных эмоций, он позаботился о ней, не выходя из роли брата, любящего, несмотря на ссоры. А может, он искренне верит в эту роль.

Дорожки воды сами собой скатывались по щекам, но на этот раз это были слезы сострадания. Пока парень исступленно кричал о том, что пережил, приоткрыв истинную натуру, на мгновение Нина увидела, каким он мог стать, если бы не разрушенная жизнь. Потенциальное совершенство сработало двадцать пятым кадром, вспышкой мелькнув перед глазами, но и этого хватило, чтобы наилучшая версия Флинна, так и не случившаяся с ним в этой реальности, шевельнула слой сочувствия под коркой обиды и отвращения.

Наверное, так и начинается стокгольмский синдром.

Судя по местоимениям, Йен воспринимает ее то как сестру, то как постороннюю, которая виновна в том, что не вытянула несчастливый билет. Его восприятие раздваивается, как, наверное, и сам он, а это вдвойне опасно.

Какая, в сущности, разница, кто будет на этом месте? Настоящая Нона или чужая девушка, принятая за нее? Или некто, якобы виновный в ее похищении? Флинн все равно окажется в выигрыше. Лишь бы пустоту кто-нибудь занял. Лишь бы взвалил на себя эту роль, ведь сам он отказался смириться с новой реальностью, где место сестры опустело. Он, как сама вселенная, стремился заполнить вакуум. Кем угодно, кто придется впору. Жизнь за жизнь. И не важно, кем конкретно залепить прореху в незыблемой стене мирового равновесия.

А самое жуткое: в глубине рассудка он знает, что неправ, оттого и действует с таким упрямством. Только неясно, чего в его действиях больше: стремления восстановить справедливость, получить индульгенцию или желания хоть кому-то отомстить за ее утрату?