Книга Коллектор, страница 75 – Ульяна Соболева

Что?! Я кричу. Кричу так, что кровь приливает к лицу, горло срывается в кашель. Я бью кулаком по столу, он подпрыгивает, бумаги падают. Я кричу, что это мой ребёнок, что он её отец, что я знаю, знаю, знаю. Я умоляю. Как собака, как безумная. Я цепляюсь за его рукав, за стол, за воздух. А он отстраняется. Нажимает на кнопку. Приходит женщина — из соцслужбы или из ада, я уже не различаю — и берёт меня под локоть. Осторожно, как больную. Как неудобную. Уводит в сторону. Усаживает. Дает воды. И я понимаю — меня не слышат. Меня списали. Я — не мать, я — истерика. Я — шум. Я — помеха.

Я выхожу на улицу, и всё внутри воет. Меня не просто не слушают. Меня не существует.

Я перестаю есть окончательно. Не потому, что не хочу — потому что желудок будто отмирает. Еда в рот не лезет. Кожа становится серой, как бетон. Под глазами — синие тени, будто кто-то нарисовал смерть. Я звоню в агентства. Я лезу в долги, как в болото. Беру кредиты, зная, что не верну. Мне всё равно. Всё сливается в пустоту. Деньги исчезают. Люди обещают. И пропадают. Все следы, зацепки, маршруты — в никуда. Аслан будто испарился. Его нет. И с ним — моя дочь.

Я начинаю шептать его имя по ночам. Тихо, как молитву. Как проклятие. Аслан… Я повторяю его в темноте, в подушку, в тишину. И жду, что он придёт. Что появится. Что покажет, что я ещё жива.

Но я уже не жива. Я — оболочка. Я — тень. Я работаю, как зомби. Прихожу, ухожу. Никому не смотрю в глаза. Люди говорят — я не слушаю. Сижу, как мебель. Пишу, печатаю. Улыбаюсь, когда нужно. Как манекен. А по вечерам… я хожу по улицам. Просто так. Медленно. Порой босиком. Порой в пижаме под курткой. Хожу, как будто могу столкнуться с ней случайно. Увидеть её в окне. Услышать голос. Но — нет. Никогда.

Я разговариваю с кроваткой. С воздухом. С тенями. Говорю ей, что люблю, что скучаю, что приду. Иногда прошу прощения. Иногда клянусь, что убью его. В зеркале — не я. Какой-то комок, с запавшими щеками, с жирными волосами, с глазами, в которых нет ни капли света. Лицо, как обмылок. Всё вымыто. Всё стёрто. Я себя не узнаю. И, наверное, не хочу узнавать.

Матвей… он всё ещё рядом. Был. До последнего. Он смотрел, как я гнию. Кричал, что так больше нельзя. Что он живой человек, что не может жить с тенью. Что я его не вижу. Что я умерла. Я молчала. Просто сидела. Он собирал вещи. Ронял что-то, матерился, плакал. Потом подошёл ко мне, поцеловал в лоб, так, как когда-то, когда ещё верил, что сможет вытянуть меня. А я не шевельнулась. Не посмотрела. Не сказала ничего. Потому что всё равно.

Он ушёл. И с ним ушло всё, что ещё связывало меня с этим миром. Теперь я по-настоящему одна. Настолько, что даже боль не греет. Только пустота. Холодная, вязкая, как мрак под кожей.

Мы разводимся молча. Без сцены. Без воплей. Без драматических пауз и бросков тарелок о стены. Всё проходит тихо, как смерть во сне — быстро, хладнокровно, будто это не брак, а неудачный договор аренды. Просто подписи на бумаге, чёрные черточки, которые перечёркивают всё то, что было. Он ставит подпись, не дрогнув, не замедлившись, как будто давно уже похоронил нас и теперь просто фиксирует факт. Я смотрю на его руку — уверенную, сильную, когда-то тёплую — и в горле что-то становится острым, но я не плачу. Не прошу. Не держу. Я даже не пытаюсь поднять на него взгляд, потому что боюсь — если встречу его глаза, увижу, как в них умирает надежда, я рухну. А падать мне больше некуда. Я просто сижу, выцветшая, немая, и наблюдаю, как последний человек, который ещё пытался меня спасти, уходит.