Книга Коллектор, страница 72 – Ульяна Соболева

— Анита пропала.

Он замирает. Я слышу, как меняется его дыхание, как в нём что-то трескается.

— Что значит… пропала? — голос хрипит. — Где ты? Где она была? Почему ты… Почему я узнаю это вот так, с твоих слов, как из сводки, Вера?!

— Её… — я сжимаю пальцы до боли, ногти впиваются в ладонь. — Её кто-то забрал. Из садика…

Молчание. Протяжное. Давящее. Я слышу, как он ходит по комнате, как что-то роняет, как сам себе говорит «чёрт, чёрт, чёрт» и возвращается к трубке, будто силой:

— Кто? Кто это сделал? Кто мог…

И вот тогда я понимаю, что должна. Прямо сейчас. Сказать. Всё. Потому что дальше будет только хуже.

— Она не твоя, Матвей.

Тишина. Настоящая. Как перед взрывом.

— Что ты сказала?..

— Анита… она не твоя дочь. Я не могла тогда… сказать. Не могла признаться. Ты был рядом, ты спасал меня, а я… я просто пыталась жить. Но её отец — не ты.

Он не орёт. Не бросает трубку. Его голос — ниже, тише, но страшнее.

— Тогда скажи, чья она. Кто?

Я вдыхаю. Закрываю глаза. Ветер цепляется за волосы, дёргает их, как злой ребёнок. Машины проезжают мимо, кто-то курит у остановки, кто-то смеётся вдалеке, а я стою в этом звоне и гуле, как в подземелье, и говорю:

— Её отец… мой бывший. Чеченец.

Молчу. Не добавляю имени. Его нельзя произносить вслух. Он должен оставаться тенью. Шрамом.

И всё вокруг замирает. Даже ветер, даже вечер, даже страх. Я стою и думаю — он где-то рядом. Он следит. Он знает, что я сказала это. Он видит, как я дергаюсь. И ему это нравится.

* * *

Запах здесь — как удар под дых: затхлый, прокуренный, с примесью чего-то металлического и несвежего, как будто воздух пропитан голосами тех, кто приходил сюда за деньгами, а уходил — без души. Я вхожу в тень этой конторы, будто в пасть зверя, и сразу вижу его — парень в костюме, с фальшивой улыбкой и неестественной уверенностью. Ткань пиджака блестит под лампой, как дешёвый глянец на грязной обложке. Он поднимает на меня глаза, как на помеху, раздражённую женщину с нервным лицом.

Я называю имя. Глухо. Холодно. Словно бросаю на пол камень. Аслан Рамазанов. Где он? Я знаю, что он работал здесь. Знаю. Не прикидывайся. Я не полиция, и уж точно не случайная знакомая.

Я просыпаюсь в тишине, такая же, как вчера, как позавчера, как в тот день, когда всё оборвалось. Первые секунды — это адское между: мозг ещё не проснулся, сердце уже бьётся. В этих секундах всегда живёт надежда, что всё это был сон. Что вот-вот зазвенят детские шаги, что в комнате раздастся её голос, капризный, тоненький, с утра хрипловатый. Что она закричит из кроватки: "Ма-ма!" И я встану, как всегда, шатаясь от недосыпа, шлёпая босыми пятками по полу, возьму её на руки и прижму к себе, вдохну запах её шеи, молочный, теплый, мой. Но я поворачиваю голову — и каждый раз натыкаюсь на ту же пустоту. Кроватка стоит там же, где и всегда. Белая, с мягкими бортиками, с розовым зайцем на подушке, с одеялом, которое она так часто скидывала ножками. Только теперь она — мёртвая. Не в буквальном смысле. А как музей. Памятник тому, что когда-то было жизнью. Я сжимаю в пальцах телефон — он стал продолжением моей руки, будто прирос к ней, будто стал протезом, которым я цепляюсь за её голос. Я с ним в кровати, в ванной, под одеялом, в коридоре, даже под душем, где вода стекает по экрану, а я всё равно смотрю — вдруг. Вдруг что-то. Любой знак. Любая весть. Я набираю снова и снова. Полиция. Дежурная часть. Те самые равнодушные голоса. «Данных нет, проверок не поступало, обращайтесь позже.» Позже — когда? Когда из неё вырастет девочка, не знающая, кто я? Когда он назовёт себя отцом и сотрёт из её памяти моё имя, мою кожу, мою душу? Я звоню в больницы. В приюты. В морги. Да, в морги тоже. Там, где пахнет смертью. Потому что всё уже возможно. Любой кошмар. Голос на том конце, скучный, механический, как голос автоответчика: «Нет, не поступала. Нет, не совпадает. Нет…» Я вешаю трубку, и всё внутри становится светлее — не в смысле лучше, а так, как выцветает ткань, если её оставить под солнцем. Я чувствую, как что-то уходит. Как будто изнутри медленно вытягивают цвет, насыщенность, запахи. Всё становится плоским, блёклым, как будто мир размыли мокрой тряпкой. И только одно остаётся живым — боль. Боль в груди, как тяжёлый камень, на котором выгравировано её имя. Анита.