Книга Коллектор, страница 74 – Ульяна Соболева

Бутылки скапливаются везде — под кроватью, в ванной, в сумке, в ящике под одеждой. Я уже не чувствую стыда. Только страх, что он, Матвей, увидит. Потому я пью в темноте, за шторами, у окна, глотая с дрожащими руками, чтобы не звякнула посуда, чтобы не было слышно пробки. Он всё ещё пытается меня спасти. Но я уже не та, кого можно спасать. Я не в огне — я в пепле.

Ночами я выхожу на улицу. Босиком. Прямо в пижаме, на голый асфальт. Асфальт холодный, колючий, как язык предателя. Я иду, будто во сне, как сомнамбула, шепчу её имя — тихо, в глотку, будто боюсь, что кто-то услышит. Анита… Анита… доченька… Я бреду вдоль домов, всматриваюсь в окна — вдруг там, вдруг с той стороны, вдруг… Но никого. Только ветер дует в волосы, под платье, сквозит в сердце.

А потом — письмо. Однажды ночью, когда я возвращаюсь с очередной безумной прогулки, я открываю почтовый ящик, и там — конверт. Серый, тонкий, чужой, как чужое дыхание у затылка. На нём нет ни штампа, ни обратного. Пусто. Чисто. Как будто его оставил призрак. Я стою с ним в руках, будто с ножом, который воткнули мне в ладонь. Сердце бьётся где-то в горле. Я поднимаюсь домой, дрожащими пальцами вскрываю его ногтями, как кожу. Слишком быстро, слишком яростно, бумага рвётся, будто орёт от боли. Внутри — один лист. Рисунок.

Нарисовано детской рукой. Неровные линии. Палочки, кружочки. Девочка. Я бы узнала её даже с закрытыми глазами. Это она. Моя. Анита. Рядом — мужчина. Высокий. Сильный. Мрачный. Его фигура — просто силуэт, но я знаю, кто это. Над ним написано — Папа.

Я задыхаюсь. Руки трясутся так, что я не могу держать бумагу. В углу — солнце. Дом. Трава. Цветы. Всё так наивно, так невинно, будто не больно. Будто всё хорошо. Будто они — семья. А я — лишняя. Я — никому. Внизу, детским почерком, криво, с завитушкой, подписано: А. И этого хватает, чтобы я рухнула на колени, прямо на кухонный кафель, уронив рисунок на пол. Сердце стучит, как будто сейчас взорвётся. Я держу рот ладонью, но не могу остановить этот стон, этот рваный выдох, эту животную боль, которую невозможно прожить.

Он с ней. Он держит её за руку. Он заменяет меня. Он научил её рисовать. Он забрал у меня не только дочь — он забрал её память. А я… я сижу в этой темноте, с каплями на кафеле, с рисунком, который пахнет её пальцами. И понимаю: я всё ещё мать. Но у меня больше нет ребёнка.

* * *

Я прихожу в полицию на дрожащих ногах, с сжатыми кулаками, с дыханием, которое рвётся, будто его разрывают гвоздями изнутри. На груди — рисунок, свернутый, как свиток проклятия. Я несу его как доказательство. Как улику. Как последнюю надежду, что кто-то кроме меня почувствует: это не просто бумага, это крик. Это моя дочь. Это её рука. Это её жизнь. Это он — тот, кто её украл. Тот, кто её у меня забрал. Я влетаю в кабинет, будто в операционную, где идёт борьба за жизнь. Бросаю рисунок на стол, трясу его перед лицом следователя, кричу, чтобы он смотрел. "Посмотрите! Это она! Это моя дочь!"

Он смотрит. Долго. Тихо. И в его глазах — не тревога, не понимание, а жалость. Пресная, вежливая жалость, как у врача, который знает, что пациент умирает, но не может сказать прямо. Он поднимает глаза, говорит мягко, почти извиняющимся тоном: "Это не доказательство, Вера. У нас нет оснований. Нет официальных подозреваемых. Все только с ваших слов. Прошел год. Она числится в базе. Мы ищем. Это все."