Книга Коллектор, страница 78 – Ульяна Соболева

В самолёте меня качает не от турбулентности — от ярости, от страха, от того, как тяжело сдерживать себя, когда всё внутри кричит. Я не ем. Не пью. Не моргаю почти. Смотрю в окно, как будто сквозь облака смогу увидеть её — свою дочь, свою половину, свою живую боль. Он держит её на руках. Он смотрит, как она спит. Он целует её во сне. Он забрал у меня даже это. И если я не остановлю его — я больше не мать.

Я лечу не к нему. Я лечу в пекло. Добровольно. Чтобы вернуть то, что было вырвано с кровью. Чтобы встретиться с демоном, которого я когда-то пустила в свою постель. И на этот раз — я не буду падать в обморок. Я посмотрю ему в глаза. И спрошу, где она.

Я выхожу из аэропорта в город, который кажется не просто чужим — враждебным. Асфальт здесь другой, будто толще, тяжелее. Воздух пахнет гарью, металлом, сжатыми чувствами. Дома — как блоки льда, острые, холодные, выстроенные по другому, чужому коду. Здесь всё звучит иначе: речь людей, гул улиц, даже ветер здесь стелется не ласково, а с нажимом. Я иду быстро, почти бегу, хотя не знаю, куда именно. Я просто следую за координатами, будто по маршруту на кладбище, где вместо могилы — офис. Вместо венка — визитка.

* * *

Он работает здесь. В этом здании из стекла и бетона, сверкающем, как зубы акулы. На входе охрана — серьёзные лица, руки за спиной, у каждого в движениях железо. Я подхожу к стойке, говорю, что у меня встреча. Голос срывается, лицо вспотело, я знаю, что выгляжу, как бездомная, как сумасшедшая, но мне плевать. Они отказывают. Спокойно, по протоколу. Говорят: «Назовите имя, кого вы ждёте, кто вас приглашал». А я не знаю, как сказать. Мужчину, который украл мою дочь? Монстра, который был моим адом? Я вижу, как они уже собираются нажать кнопку, вызвать кого-то, выгнать меня.

И тогда я иду. Просто вперёд. Быстро. Взрывно. Они бросаются следом, кричат, но я бегу по коридору, не слыша, как стучат каблуки, как визжат рации. Передо мной — стеклянная дверь с табличкой: «Совещание. Не входить.» Я влетаю.

Зал — как в кино. Длинный стол, проектор, слайды на экране, мужчины в дорогих костюмах, галстуки, планшеты, бокалы воды. В этот момент они все замолкают. Шум обрубается, как оборванный трос. Все головы поворачиваются ко мне. А я стою — вся, как на ладони. Сальная прядь на лбу, мятая одежда, дорожная пыль на джинсах, глаза красные, дыхание рваное. Я — воплощение безумия, безысходности, отчаянья.

Я говорю его имя. Не шёпотом. Не криком. Словно вырываю из себя, как нож из раны.

— Аслан.

И в этот момент весь воздух в зале становится тяжёлым. Он сидит в конце стола, во главе. В костюме, безупречном, как война. Его лицо спокойно. Без эмоций. Он медленно поднимает глаза, смотрит на меня. Ни удивления. Ни страха. Ни узнавания. Только холод. Бездонный, мраморный, леденящий до костей.

Он знал, что я приду.

Я не помню, как изнутри закипает голос. Он просто вырывается. Не крик, не речь — вопль, рвущий горло изнутри, раздирающий лёгкие, режущий барабанные перепонки всем, кто сидит в зале. Я не контролирую себя. Я зверь. Раненая сука, у которой вырвали щенка, и она готова перегрызть глотки всем, кто попадётся под лапы.

— Где мой ребёнок?! Сволочь, где мой ребёнок?! Скотина!..

Я бросаюсь вперёд, охрана не успевает. Я несу в себе столько боли, что могу одним взглядом выжечь этот офис дотла. Все в зале застыли. Замерли. Кто-то опустил взгляд, кто-то медленно сдвинулся на стуле, но большинство просто смотрят. На меня. На него. На шоу под названием возвращение ада. Аслан поднимается медленно. Как в замедленной съёмке. Спокойно, будто только что обсуждал стоимость сделки, а теперь решил подойти к шумной клиентке. Берёт стакан воды. Нет, не в гневе. Не в порыве. Без эмоций. Как хирург перед надрезом.