Книга Коллектор, страница 79 – Ульяна Соболева

Он идёт ко мне медленно, уверенно. В каждом его шаге — хищник. В каждом движении — расчёт. Я думаю, он сейчас что-то скажет. Объяснит. Выдаст. Рявкнет. Схватит за горло. Всё что угодно. Но он просто останавливается передо мной, смотрит на меня сверху вниз — с той же пустотой, что когда-то я увидела, когда он впервые снял с себя маску. И выливает воду мне в лицо.

Она холодная. Ледяная. Обжигает, как кислота. Капли бегут по щекам, по подбородку, по груди, по внутренним пустотам, где давно не было ни слёз, ни смысла. Вода стекает вниз, а я — стою. Не двигаюсь. Потому что его жест сильнее пощёчины, громче крика, больнее удара.

Он вытащил меня из зала, как мешок с мусором — за локоть, без слов, с таким лицом, будто я не человек, а грязь, прилипшая к его подошве. Мы свернули в коридор, сквозь сияющие зеркала, мимо лиц, которые делали вид, что не видят — а потом резко, рывком, он распахнул дверь с табличкой WC и втащил меня внутрь. Там пахло хлоркой, металлом и чем-то липким. Я не успела выдохнуть, как он навалился на меня, прижимая к раковине, открыл кран и засунул мою голову под ледяной поток.

Холод ударил, как ток. Я закашлялась, захрипела, дернулась, но он держал крепко, без жалости, как будто хотел выжечь из меня всё — алкоголь, крик, слабость, воспоминания. Я захлебнулась, вода стекала по волосам, по спине, в сапоги, он отдёрнул меня только тогда, когда почувствовал — я отрезвела. От страха. От холода. От его прикосновений. Я повернулась к нему — глаза в глаза. И в этот момент он поцеловал меня. Без нежности. Без слов. Это был не поцелуй — это была война. Жестокая, яростная, как всегда у нас. Его руки — железо. Его рот — ярость. Я не сопротивлялась. Я ненавидела его, я хотела убить, но всё тело вспоминало его, как свою родную боль.

Мы трахались прямо там, в кабинке, как звери, в одежде, в порванных чулках, с царапинами и стонами, с болью, с криком. Это было грязно, жестоко, неправильно — и абсолютно неизбежно. Я рыдала ему в губы, а он вбивался в меня, как нож.

Он держал меня осатанело, дико, как будто хотел выжечь изнутри всё, что было до него — страх, ненависть, годы молчания. Его тело прижималось к моему с такой силой, что казалось, кожа под ним должна лопнуть, треснуть, как старая ткань. Он был твёрдым, горячим, будто выточенным из ярости, его член врывался в меня, как приговор, как наказание, как доказательство того, что я принадлежу ему, и только ему. В каждом толчке было требование: помни. В каждом движении — насмешка: ты всё ещё моя, ты никогда не сбежишь.

Я выгибалась под ним, как натянутая тетива, не зная, где заканчивается боль, где начинается наслаждение. Моя грудь наливалась тяжестью, но стоило его пальцам коснуться — и она становилась живой, отзывчивой, покалывающей от каждой ласки. Он сжимал, терзал, будто проверял, сколько ещё я выдержу, и соски отзывались мгновенно — набухали, дёргались от напряжения, горели, как если бы их лизали огнём. Он накрывал их губами, втягивал в рот, покусывал, и я не знала, откуда во мне вырывается этот сдавленный крик, полустон, полурыдание.

Я не просила. Не умоляла. Я просто растворялась в нём. Терялась, как будто он был моим морем, моим ядом, моей зависимостью. Его ритм становился жёстче, быстрее, яростнее, и в какой-то миг я уже не могла думать — только чувствовать, как внутри меня поднимается волна, как тело трясётся в судорогах, как напряжение вздрагивает под кожей, под рёбрами, под сердцем.