Книга Коллектор, страница 82 – Ульяна Соболева

Меня швыряет в машину. Тяжёлая дверь захлопывается с глухим стуком — словно крышка гроба. Внутри темно, холодно, воздух будто сгущённый. Напротив сидит охранник — угрюмый, немой, будто из камня. Бронированные стёкла не пропускают ни звук, ни свет. Только я и Аслан.

Он садится рядом. Не смотрит. Просто переводит дыхание, как будто только что закончил физическое упражнение. Я хватаю его за куртку, трясу, как могу.

— Отдай её! Ты слышишь, тварь?! Это моя дочь! Моя! Ты не имеешь права! — голос срывается, уходит в визг, становится рваным, сорванным.

Он молчит. Смотрит в окно. В стекле отражается мой разорванный силуэт, моё искаженное лицо. Я больше не женщина. Я больше не личность. Я — мать. Животное. Боль.

Я рыдаю. Не по-женски, не красиво, не театрально. Ужасно. С соплями, с истерикой, с хрипом, от которого сводит горло. А он всё так же молчит.

Потом, наконец, поворачивает голову. И говорит тихо. Хрипло. Голос его сухой, как пепел:

— Если ты ещё раз приблизишься к ней… — он делает паузу, и я слышу, как в ней хрустит сталь, — я тебя уничтожу. Не просто запру. Уничтожу. Физически. Поняла?

Я замираю. Не дышу. Его глаза ледяные. Настоящие. Это не угроза. Это приговор. И я слышу в этом голосе то, от чего хочется выть. Он может. И он сделает. Без тени сомнения. Без капли жалости.

И в тот миг я понимаю — он забрал не только мою дочь. Он забрал меня. Всю. До костей.

Он не сказал ни слова, когда машина остановилась. Просто вышел, открыл дверь и потянул меня наружу, как мешок с мусором, как нечто, от чего пора избавиться. Его пальцы впились в плечо — коротко, резко, без сантиментов. Я споткнулась, ударилась коленом о бордюр, и он отпустил, не заботясь, упала ли я, жива ли я, дышу ли вообще. Он просто развернулся, сел обратно в машину и уехал. Даже не взглянув. Как будто меня никогда не было.

Я осталась лежать на холодной плитке у подъезда. Шикарное здание, стеклянные двери, охрана, хромированные перила — всё чужое, всё не про меня. Под ногтями грязь, на ладонях ссадины, волосы спутались, прилипли к щекам. Я была как выброшенная кукла — сломанная, растрёпанная, никому не нужная. Я пыталась встать, но не могла — ноги не держали. Плечо пульсировало тупой болью, губы дрожали. Я смотрела в небо — пустое, серое, глухое, как и всё вокруг.

И всё же где-то глубоко, под кожей, под ребрами, под грудной клеткой, где ещё жило сердце — начало шевелиться что-то другое. Не надежда. Нет. Не сила. А злость. Глухая, бешеная, чистая, как огонь в замёрзшей комнате. Я почувствовала, как оно загорается внутри — это безумное, чёртово упрямство, от которого я ещё жива. От которого я не исчезла.

Я медленно встала. Уперлась в стену, поднялась, как раненная зверюга, хромая, вся в царапинах и боли, но — на ногах. Я обернулась к дверям, к окнам, к тем стенам, что держали мою дочь, и прошептала: Ты не победил. Ты просто забрал время. Но я верну её. Верну, слышишь?

* * *

А вечером я пошла в парк. Снова. Уже не в истерике, не в крике. В тишине. Я стояла у деревьев, как тень, как призрак, спрятавшись между ветками, и смотрела на неё.

Анита. Моя. Такая родная. Такая неузнающая.

Она смеялась. Каталась на качелях, дёргала няню за руку, рассказывала что-то, чего я не слышала. А я смотрела, не моргая. Сжала руки так, что ногти вонзились в ладони. И шептала ей, губами в тишину: