Книга Коллектор, страница 83 – Ульяна Соболева

— Я всё равно верну тебя. Я найду путь. Даже если весь этот мир будет против. Даже если он сгорит. Ты вернёшься ко мне. Потому что я — твоя мать. А мать… мать не умирает. Никогда.

Он ушёл. Я знала, когда его не будет. Я выследила это, высчитала, прождала, как зверь, затаившийся в тени. Часы, минуты, секунды — и вот настал тот момент. Через чёрный ход, сквозь кухню, где пахло пряным кофе и свежим деревом, я проскользнула в его логово, в ту самую цитадель, где он прятал всё: тайны, страхи, мою дочь.

Кабинет. Просторный, вылизанный, с полированными полками и ковром, который хочется царапать ногтями. Здесь всё было слишком чистым, слишком упорядоченным. Как будто чувства — пыль, которую он тщательно убирал каждый день.

Я не чувствовала страха. Только холод. Лёд под кожей. Я открывала ящик за ящиком, врывалась в личное пространство, как в чужое сердце — с ножом. Документы, счета, контракты, записи. Я искала хоть что-то. Хоть намёк. Бумагу. Фотографию. Чёртову закорючку, где было бы её имя. Моё имя. След. Доказательство.

И тогда я открыла нижний ящик. И замерла.

Пистолет.

Чёрный. Холодный. Лежал на бархатной подложке, как икона в гробу. Я медленно протянула руку, взяла его. Он был тяжёлым, как грех. Как выбор. Как смерть. Как моя вина.

Пальцы дрожали. Сердце билось так громко, что, казалось, его могли услышать охранники за дверью. Я смотрела на этот металл, как на что-то живое. Он будто знал — для кого он сегодня. Для кого стучит внутри меня ярость.

Я подошла к стеклянной перегородке. Посмотрела на себя.

Женщина в отражении была незнакомой.

Потухшие глаза. Слёзы, высохшие в морщинах. Волосы спутаны. Лицо как после бури. И в руке — оружие. Не маникюр. Не сумка. Не детская игрушка. Пистолет.

Я не была больше женщиной. Я была матерью. На краю. На пределе. В последнем издыхании. И если бы Бог спустился в тот момент с небес — я бы выстрелила в него тоже. Потому что он тоже молчал. Потому что никто не отнял у Аслана мою дочь. Только я должна была это сделать. Только я.

Шаги. Сначала глухие, далёкие, как будто эхом из чьей-то памяти. Потом ближе. Уверенные, тяжёлые, такие, что сердце в груди не просто замирает — оно будто делает сальто, а потом падает вниз, где-то в живот, в ужас, в предчувствие. Я оборачиваюсь, но поздно — скрип двери, и он стоит там. В дверном проёме. Чёрный силуэт на фоне света. Домой вернулся хищник. Раньше.

Он смотрит. На меня. На пистолет в моей руке. И не бежит. Не кричит. Не спрашивает. Просто замирает, будто смакует момент. Его губы кривятся в той самой усмешке, которую я не видела много лет, но помню до дрожи в позвоночнике. Спокойная, злая, с привкусом превосходства и вызова.

— Ну наконец-то, — говорит он. — Решила пойти до конца?

У меня во рту пересохло, как будто язык стал песком. Пистолет в руке дрожит, словно в нём не металл, а живая, бешено пульсирующая ярость. Я не дышу. Я не чувствую ног. Я — сгусток воли, страха и боли.

— Отдай мне дочь, — мой голос рвётся изнутри, сорванный, захлёбывающийся, почти детский. — Отдай мне Аниту. Или я выстрелю.

Он не шевелится. Даже не смотрит на пистолет. Только на меня. В упор. Так, будто раздевает до костей, до самого нутра, знает, что там. Знает, что я — не убийца. Что я — женщина на краю, но ещё не за ним.