Книга Хрустальная ложь, страница 56 – М. Эль

— Не называй это так, — отвечал он, его голос был бархатным, с нотками самодовольства, иронично. — Я просто наблюдаю за произведением искусства.

— Скоро это произведение искусства прострелит тебе колено, — без промедления отвечала она, не моргая, её рука инстинктивно ложилась на скрытое оружие.

На его губах расцветала та самая, дьявольская улыбка. Он не боялся, лишь наслаждался её ответом.

— Вот и за это я тебя люблю, — усмехался он, и это "люблю" звучало как насмешка, как признание в чём-то более тёмном и извращенном, чем обычная привязанность.

Иногда он доводил её до бешенства, до крика, до желания разбить ему голову о ближайшую стену. Иногда — до дрожи, необъяснимой, пугающей дрожи, которая пронзала её тело, как электрический разряд, вызывая мучительные сомнения в собственной невозмутимости.

Но всегда — до предела. Он проверял её прочность, её самообладание, её способность оставаться Лилит. И она принимала этот вызов, не зная, к чему приведёт их безумная игра.

Столица, которую Валерия помнила — золотая, живая, дышащая солнцем и смехом, — теперь словно выцвела, потеряла свои яркие краски. Тот же белый дом, та же терраса с видом на море, но в воздухе больше не было звонкого смеха. Только тишина, звонкая и плотная, как траурное покрывало, окутывала виллу.

Прошло три года. Три года с тех пор, как дверь захлопнулась за Валерией Адель Андрес — наследницей клана, дочерью Эмилии и Киллиана. С тех пор дом стал не домом, а клеткой из воспоминаний, каждый угол которой напоминал о её отсутствии.

Эмилия часто приходила в спальню дочери. Все было так, как Рия оставила: книги в беспорядке, подушки не на своих местах, у окна — стопка тетрадей, в которых вместо записей по юриспруденции — черновики стихов и фамилии противников, написанные ровным, каллиграфическим почерком. На туалетном столике — духи с лавандой и перо для чернил. Девочка была эстетом с детства и любила красивые, но опасные вещи.

Эмилия провела пальцами по серебряному гребню, потом по рамке с фотографией — Валерия и она, обе улыбаются, обе сильные, обе смотрят с вызовом. И впервые за день не выдержала. Плечи дрогнули, губы сжались, слёзы — горячие, бесстыдные, полные вины — упали на стекло, искажая изображение.

— Моя девочка... — прошептала она, её голос был сломан. — Что я сделала... Господи?

Она часто сюда приходила. Сначала, чтобы убедиться, что всё на месте, что это не сон. Потом — чтобы почувствовать, что дочь всё ещё рядом, что её запах, её энергия не исчезли. Иногда просто садилась на пол и молчала, пока за окном не загоралось вечернее солнце, окрашивая комнату в кроваво-красные тона.

Было в этой тишине что-то мучительное — крик, который не мог вырваться наружу, запертый в горле.

Иногда Эмилия срывалась — без повода, без логики, как будто из неё вырывалась вина, застрявшая в теле. Она могла разбить бокал, накричать на охрану, а потом рыдать у мужа на груди, как маленькая девочка, бормоча, что это она всё испортила.

Киллиан держал её крепко, как единственную опору в их рухнувшем мире. Он сам почти не говорил о дочери, но глаза выдавали всё. Они потускнели, стали жестче, чем когда-либо. Только с Эмилией он позволял себе слабость.

— Принцесса, — тихо шептал он, целуя её в макушку. — Мы оба виноваты. Я должен был вмешаться, зная твой характер и её упрямство.