Книга Хрустальная ложь, страница 58 – М. Эль

А Роза, мать Луизы и сестра Эмилии, иногда сидела с Адель на кухне, тихо, с бокалом вина, и обе говорили одно и то же, пытаясь найти причину и виновного:

— Почему мы все молчим, мам? Почему позволили случиться этой глупости?

Адель и Валериан... Два символа клана. Два столпа, которые держали на себе всю структуру. Но и их сила трещала.

Валериан теперь редко поднимал голос. Его движения стали медленнее, лицо — уставшее, словно он нёс на себе не только клан, но и всю тяжесть мира. Каждое утро он собирал доклады от подчинённых — поиски, контакты, фотографии. Каждый день одно и то же: “След потерян.” “Нет данных.” “Молчание.”

Адель встречала его у двери кабинета, брала бумаги, листала их дрожащими руками.

— Опять ничего, — шептала.

— Опять, — кивал он, его глаза были полны бессилия.

Иногда она прикрывала лицо ладонями и молилась. Не к святым, не к Богу — просто в пустоту, в саму ткань вселенной.

“Пусть она живёт. Пусть хоть дышит. Всё остальное — переживу.”

Иногда, когда силы кончались, Адель вспоминала тот день — день, когда Эмилия предложила “урок”.

“Пусть Валерия почувствует, что её могут выдать замуж. И не всё может быть так, как она хочет. Мы её слишком избаловали. Она не сможет управлять кланом, слишком импульсивна.” Хотя сама Эмилия в молодости была именно такой же — бурной и непредсказуемой.

Адель тогда молчала. Не одобрила, не запретила. Просто посмотрела на внучку, на сияющие глаза, полные вызова, и подумала, что всё под контролем.

А потом — чемодан.

Записка.

И пустая комната, ставшая склепом их надежд.

Теперь, глядя в зеркало, Адель иногда шептала. — Почему я не вмешалась?

Валериан слушал её, молча обнимая. Он не умел плакать. Но в ту ночь, когда исчезла Валерия, его глаза были мокрыми впервые за последние тридцать лет.

Дом Андрес всё ещё стоял — гордый, непоколебимый, охраняемый, как крепость. Но в каждом его углу жила тень той, кто сбежала. В каждом смехе эхом звучала пустота. И вся семья, каждый по-своему, всё ещё жила одной надеждой: что дверь однажды снова откроется, и на пороге, с чемоданом, с той самой дерзкой усмешкой, станет их Лерия.

И скажет:

— Ну что вы тут, без меня, совсем расклеились?

Иногда она возвращалась под утро — когда город ещё спал сладким сном, но уже предчувствовал рассвет. В её машину, обтянутую тёмной кожей, въедался густой, острый запах пороха, выветривающийся лишь благодаря терпкому сигаретному дыму и влажной прохладе дождя, который смывал с улиц не только грязь, но и следы её ночных дел.

В доме зажигала свет, медленно, словно не желая нарушать священную тишину своего убежища. Снимала обувь — тяжёлые ботинки или убийственно высокие каблуки, в зависимости от ночной "работы", и долго стояла у окна. Нью-Йорк жил своей особенной жизнью — неоновый, гулкий, бессонный. В его вечном движении, в его мерцающих огнях и далёком шуме Лилит, как ни странно, находила покой. Это был её личный хаос, её мир, где она могла быть собой. Или тем, кем ей позволяли быть обстоятельства.

Под её кожей ползали мурашки, безошибочный сигнал о чьём-то слишком пристальном внимании. Она ощущала его взгляд, незримый, но проникающий, словно ледяной клинок. Инстинкт хищника, всегда начеку, кричал об опасности, но рациональный ум не находил никаких лазеек в её защите. Он был рядом. Всегда. Как невидимая тень, от которой не убежать.