Книга Хрустальная ложь, страница 343 – М. Эль

Мужчина ухмыльнулся, его губы растянулись в жуткой гримасе. — Я понимаю достаточно. Он объявил тебя своей. Этого достаточно.

— Ошибка века, — фыркнула она, и в её голосе снова появилась нотка ехидства. — Но ладно, пусть.

Он провёл пальцем по её окровавленной щеке, его прикосновение было отвратительно-влажным. Валерия метнулась вперёд, игнорируя боль, игнорируя связанные руки, и укусила. С силой, со всей ненавистью и отчаянием, которые клокотали внутри. Зубы скрежетнули о кожу, и он отшатнулся, ругаясь сквозь стиснутые зубы, схватившись за руку, с которой уже капала кровь. Охранники дёрнулись, напряжённые, но он поднял ладонь — не лезть.

— Из-за вас, ублюдков, я со свекровью не познакомилась. — прошипела Валерия, наслаждаясь его болью. — А еще вы, кажется, мне маникюр испортили. Знаете, какие сейчас цены на хороший шеллак? Просто умереть не встать.

— Вот и умрёшь. — процедил он, прижимая раненую руку к груди.

— Не думаю. — она оскалилась.

Её оставили так. В абсолютной тишине, прерываемой лишь их тяжёлым дыханием и собственным, нервным смехом, который, казалось, отражался от стен и возвращался к ней. Время потеряло смысл. Часы, дни — всё смешалось в тягучее, липкое небытие. Третьи сутки плена. Третий день без еды — почти. Второй — без воды. Тело ныло, гудело, голова раскалывалась от боли, а каждое движение вызывало новые вспышки дискомфорта.

Но самое худшее? Не голод, не жажда, не боль. Самое худшее? Её скука.

Она сидела, привязанная к металлическому стулу, волосы растрёпаны, прилипли к лицу, губа рассечена, скула распухла, лицо покрыто ссадинами — и всё равно ухмылялась так, будто это не она пленница, а они — её аудитория в этом цирке боли.

Похитители уже начали бояться смотреть ей в глаза. Особенно когда она смеялась, этот хриплый, надрывный смех, который звучал не от боли, а от чистого, незамутнённого веселья и презрения.

— Скажешь, где сейчас Виктор, — рявкнул один из головорезов, самый крупный и, казалось, самый тупой, в отчаянной попытке сломить её, и ударил её по щеке.

Её голова резко пошла в сторону, ударившись о металл подголовника. Кровь капнула на грязную, давно нестиранную рубашку. Она медленно, с достоинством, повернулась обратно.

И улыбнулась. Улыбка была широкой, неестественной, почти звериной, обнажая окровавленные зубы.

— Нет.

— Сука! — Он ударил ещё раз, сильнее, в другую щеку.

Валерия засмеялась. Громче, раскатистее, так что даже соседний похититель нервно повёл плечом, словно по его спине пробежал озноб.

— Ты так стараешься, малыш... — её голос был хриплым, но звучал удивительно чисто. — Но у меня отец злее бил, когда ловил со спрятанным пистолетом в десять лет. Это было скорее для дисциплины. Он же меня любит.

— Ты врёшь. — выдохнул мужчина, ошеломлённый её реакцией.

— Нет. Он меня любит, ты не понимаешь. Это семейная дисциплина. Своего рода нежность.

— Ты ненормальная. — Его слова были полны искреннего ужаса.

Валерия рассмеялась, и это был уже не нервный, а вполне искренний смех, пробирающий до мурашек.

— Ты только сейчас понял? Ты что, такой медленный?

Они были уверены, что сломают её. Их ошибка. Этого сделать не смог даже Виктор Энгель — а он мог, если бы захотел, если бы не любил её так отчаянно. Но он не хотел. А эти? Эти были дилетанты, жалкие пародии на настоящих мучителей.