Книга Хрустальная ложь, страница 327 – М. Эль

— Киллиан? — прошептала она, увидев выражение его лица, в её голосе звенел страх. — Что… случилось?

Киллиан опустил глаза, не в силах смотреть ей в глаза, его губы дрогнули.

— Амалия.

— Что с ней? — её сердце забилось в груди, предчувствуя худшее.

— Её… больше нет, — его голос был глухим, полным боли.

И именно тогда — впервые за много лет, впервые с того ужасного дня в саду — Эмилия закрыла рот рукой, чтобы сдержать всхлип, и тихо, почти беззвучно, заплакала. Горькие, жгучие слёзы текли по её щекам, смывая годы сдерживаемой ярости.

— Но… она была сильная.

Женщина осела на стул, словно ноги перестали держать её. Она плакала о той ссоре. О том дне. О страхе, который заставил её оттолкнуть. О разрыве, который теперь нельзя было вернуть, никогда.

— Я была слишком жестокой… — шепнула она, её голос был полон отчаяния. — Я… я просто испугалась.

— Ты защищала детей, Эмилия, — Киллиан обнял её, прижимая к себе. — Любая мать поступила бы так.

— Но Амалия… она была хорошим человеком. Даже другом, Киллиан. А я… я её оттолкнула.

Она сжала его руку, цепляясь за него, как за последний якорь, и тихо прошептала, её голос был полон сожаления, которое будет мучить её всю жизнь:

— Как же всё неправильно вышло… Как же всё неправильно..

Утро началось не с солнца. Оно началось с колющего кома в горле, с внезапной, острой боли, которая заставила тело выгнуться, а душу — распахнуться навстречу ужасу. Лилит рывком проснулась, вся в поту, простыни спутаны, дыхание сбившееся, словно она только что пробежала марафон на пределе сил. Несколько секунд она не понимала, где находится — глаза метались по потолку, по незнакомым стенам, по мягкому, ровному свету, проникающему из окна. Сон всё ещё стоял перед глазами, такой реальный, такой осязаемый, что хотелось разрыдаться, оттолкнуть эту жуткую правду, растворить её в потоке слёз.

Ей снился дом.

Не этот — чужой, съёмный, без запаха, без души. Настоящий.

Тот, что в Италии, на холме, где солнце лилось в окна золотыми реками, где по утрам пахло свежесваренным кофе и терпким базиликом. Дом, где мама Эмилия стояла у плиты, отмахиваясь от папы Киллиана, который, пытаясь «помочь», только больше мешал. Дом, где бабушка Адель смеялась где-то в тени кипарисов, поправляя свою любимую широкополую шляпу, а дедушка Валериан напевал под нос старую, забытую песню. Дом, где маленький Алан, ещё подросток, кричал из гостиной, что она опять заняла его гитару, а она — смеющаяся, наглая, в рваных джинсах, босиком, как всегда — отвечала ему тем же.

Семья.

Дом.

Тепло.

Потом — появилась тень.

Он. Виктор. В белой рубашке, такой же, как в тот, самый первый раз, утром, когда она впервые позволила себе не быть сильной, когда он увидел её настоящую. Он стоял рядом с её семьёй, будто был там всегда, будто был её частью, будто принадлежал этому дому. Улыбался. И мама… мама не ругалась. Мама просто сказала, с той особенной, мягкой улыбкой, которую она так редко видела: «Ну, наконец-то ты привела его домой».

И в тот миг — будто нож пронзил сердце.

Резкое, болезненное пробуждение.

Она сидела на кровати, зажимая рот ладонью, чтобы не сорвался звук, чтобы не вырвался крик. Но слёзы всё равно побежали по щекам. Горячие, обжигающие, злые. За что? Почему теперь? Почему после стольких месяцев бега, ночей под чужими крышами, после десятков незнакомых лиц и сотен городов — она плачет из-за сна?