Книга Хрустальная ложь, страница 318 – М. Эль

И мужчина понял: эта женщина может сломать мир. Но никогда — его сердце. Её сила была его опорой, её неукротимость — его вдохновением.

Однажды, много лет спустя, Виктор случайно увидел, как отец в кабинете, где обычно обсуждались дела жизни и смерти, держит Амалию за руки. Его взгляд был нежен, а слова, которые он прошептал ей, были полны такой глубокой, почти болезненной любви:

— Если бы я мог выбрать тебя снова… — прошептал он, его голос был глубок, словно звук старой виолончели. — Я бы выбрал в тысячу раз. Без тени сомнения, без колебаний.

Амалия усмехнулась, её улыбка была всё так же полна опасного очарования, той самой дерзости, что с первой секунды покорила его.

— А я в тысячу раз прокляла бы этот выбор, — её слова были легки, но в них звенела правда. — Проклинала бы каждый день твою упрямую голову, твою безжалостность, твою бесконечную власть. Но всё равно… — она чуть сильнее прижалась к нему. — Всё равно пошла бы за тобой. В любой ад.

В тот момент, глядя на неё, Виктор понял всё, что его никогда не учили понимать. Понял, почему его отец, никогда после матери не смотрел на других женщин — потому что ни одна другая не могла даже тенью сравниться с той, что была его светом и его проклятием. Понял, почему мать, Амалия, одним своим присутствием, одним словом, одной лишь мыслью могла заставить молчать любого дона, заставить приклонить колени самых могущественных людей этого города — её сила была не в оружии, а в её разуме, в её воле, в её способности видеть насквозь. Понял, почему смерть его Амалии не просто нанесла бы удар — она сломала бы, разорвала бы на части весь их криминальный мир, перевернула бы каждый камень, обнажив пропасть.

Амалия Энгель. Это была не просто женщина. Это была буря, сметающая всё на своём пути, непокорная и прекрасная в своём гневе. Это был свет, пронзающий мрак, указывающий путь и освещающий самые тёмные уголки. Она была живой легендой, которую невозможно было остановить или забыть.

И когда она умерла — мир стал другим. Он не просто изменился. Он раскололся, треснул по швам, словно древнее стекло. Краски поблёкли, звуки приглушились, воздух стал разреженным, будто его дыхание ушло вместе с ней. Нью-Йорк, город, что был её сценой, стал декорацией к бесконечной драме без главной героини.

Прошли недели, месяцы, прежде чем боль, сжигающая их, стала хоть сколько-нибудь выносимой, прежде чем слова смогли прорваться сквозь сгусток горя. Когда они, Люциан, Виктор и Селина, смогли дышать более или менее свободно, сидя в той же гостиной, что когда-то была наполнена её смехом и остроумными репликами, Селина, уже взрослая, но всё ещё такая хрупкая в своём горе, произнесла, её голос был полон надрывной мудрости:

— Мама была не человеком, папа. Она была эпохой. Мы знаем, какого тебе. И будем помогать.

Виктор прижимал сестру к себе, его рука покоилась на её плече, но глаза были устремлены вдаль, в воспоминания. Его голос был твёрд, словно высечен из камня, но в нём звенела глубокая, невыносимая тоска:

— Мама была тем, кем я хочу, чтобы была моя жена.

А Люциан, непоколебимый, могущественный Люциан Энгель, который видел смерть слишком много раз и никогда не дрожал, сказал лишь одно. Его взгляд был пуст, слова вырвались из самой глубины его опустошённой души, словно последние, умирающие вздохи.