Книга Хрустальная ложь, страница 317 – М. Эль

— А ты мог потерять половину территорий! — отвечала она, её голос был таким же громким, её глаза метали молнии, а рука швыряла документы на пол. — Твой план был идиотским. Я спасла тебе жизнь, идиоту!

— Ты могла позвонить хотя бы! Предупредить!

— И что бы ты сказал? — она насмешливо выгнула бровь. — «Останься дома, mon amour, не вмешивайся»?

— Да! Чёрт возьми, да!

— Никогда.

Он подошёл к ней, быстрым, хищным шагом, взял её за кисти — крепко, но не причиняя боли, словно пытался удержать ураган в ладонях.

— Ты — моё слабое место. Моё единственное уязвимое место.

Она вырвалась, её взгляд был твёрд, как алмаз.

— Нет. Я — твоя сила. Запомни это уже блять.

И он запоминал. Каждый раз.

Она никогда не нянчилась. Её любовь была жёсткой, требовательной, но абсолютной.

Виктор Энгель рос среди шума войны, редких выстрелов, криков и перемирий, которые длились по три дня, прежде чем вновь вспыхивали. Однако, он рос в настоящей любви.

Амалия всегда говорила ему одну фразу, которая стала его кредо:

— Энгели не боятся беды. Мы — сама беда. Мы — приходим за теми, кто приносит беду.

Виктор смотрел на неё глазами ребёнка, полными безграничного доверия, и верил каждому её слову. Когда ему исполнилось пять — она уже учила его стрелять, ставить мишени в тире, расположенном под их домом. Когда ему было семь — он знал фамилии всех врагов их клана, их слабости и сильные стороны, как имена своих любимых героев.

— Силу уважают, Виктор. Страх — ненавидят и пытаются сломить. Выбирай первое.

И Виктор выбрал. Без колебаний.

Со стороны их семью вряд ли можно было назвать идеальной. Они были слишком сильные оба. Слишком умные. Слишком гордые, чтобы просто сосуществовать. Их союз был вулканом, который мог в любой момент извергнуться.

Но некоторые моменты могли перевернуть всё, показав глубину их связи, их абсолютную необходимость друг в друге.

Амалию однажды похитило одно из южных ответвлений клана, осмелившихся бросить вызов Энгелям. Виктора тогда не было дома — он спал у бабушки вместе с маленькой Селиной.

Люциан перевернул три района Нью-Йорка, сметая всё на своём пути, его ярость была безграничной, его гнев — холодным и беспощадным. Он нашёл её сам — в грязном, заброшенном складе, избитую, но живую, с гордо поднятой головой. Он сломал руку лидеру клана, что осмелился тронуть её, даже не дрогнув, его лицо было маской неумолимой смерти.

Амалия, сидя на капоте машины, вся в крови и саже, смотрела на мужа и сказала, её голос был слаб, но полон прежней непокорности:

— Ты опять не дал мне закончить. Я бы сама выбралась.

— Мой свет… — прохрипел он, его голос был надломлен, но его руки были крепки, когда он прижимал её к себе.

— Я сама могла выбраться, Люциан. Я не хрустальная кукла.

— Ты — моя жена, — ответил он, его голос был твёрд, как сталь, и звучал как клятва.

— Я — твоя равная, — поправила она, глядя ему в глаза.

Она целовала его так, словно ни тюрьмы, ни пыток, ни страха смерти и вовсе не было. Их поцелуй был диким, отчаянным, полным необузданной страсти.

И только когда они ехали домой под дождем, который смывал кровь с её лица и его рук, она позволила себе опереться на него полностью, уронив голову на его плечо. На мгновение она перестала быть сильной Амалией Энгель и стала просто женщиной, которая пережила кошмар.