Книга Хрустальная ложь, страница 20 – М. Эль

— Ты всегда говоришь так, будто тебе чуждо всё человеческое, — в её голосе скользнула лёгкая печаль.

Лилит усмехнулась, почти беззвучно, позволяя тонкой струйке дыма вырваться из приоткрытых губ.

— А разве я человек, Лу? — в её вопросе слышалась смесь наигранного безразличия и какой-то древней, глубокой правды.

— Для них — нет. Для нас... для нас ты всегда была и будешь той самой, знаешь? Со всеми твоими странностями, — Луиза вздохнула. — Наша Валерия.

Валерия, та часть, что отзывалась на это имя, закрыла глаза. Где-то внутри, в самой глубине души, что-то болезненно кольнуло — острая, неожиданная боль, старая рана, которая никак не хотела зарастать, несмотря на все её усилия.

— Как они там? — вопрос вырвался на выдохе, лишенный всякого цинизма.

— Все по-прежнему, — Луиза заговорила с привычной, живой интонацией, рисуя картины дома. — Тетя Эмилия руководит твоим братом, бабушка строит всех на совещаниях, дед пьёт вино и говорит, что у тебя его характер. А дядя Киллиан… скучает по тебе.

Она была ещё совсем ребёнком — лет шести, с растрёпанными черными волосами и коленями, вечно сбитыми от шалостей. Киллиан сидел на старой скамье в саду виллы, читал газету, а маленькая Валерия карабкалась ему на колени, держа в руках упавший лимон.

— Пап, а если посадить косточку, вырастет дерево?

— Конечно, — улыбнулся он, обнимая дочь за плечи. — Только ты должна за ним ухаживать. Поливать, разговаривать с ним.

— Как с Аланом?

— Как с Аланом, — кивнул Киллиан. — Только дерево не будет плакать, если ты его не поцелуешь на ночь.

Валерия тихо рассмеялась и ткнулась ему в щёку.

Он пах апельсинами и табаком — этот запах потом навсегда останется с ней.

— Пап, а ты всегда будешь рядом?

Мужчина смотрел на неё серьёзно, будто видел перед собой не девочку, а будущую женщину, которую жизнь попробует сломать. — Пока жив хоть один Андрес, ты никогда не будешь одна. Запомни это.

Лилит позволила себе улыбнуться — горьковатой, но нежной усмешкой, представив эти живые сцены.

— Тогда им всем несдобровать, — сказала она, и в её голосе промелькнули прежние, опасные нотки.

— Ты скучаешь, да? — вопрос Луизы был не вопросом, а скорее утверждением, произнесенным с теплой уверенностью.

Тишина повисла в воздухе. Лилит посмотрела на мерцающий под ногами Нью-Йорк — море мириад огней, геометрические узоры улиц, вечная энергия. Она была частью этого, но никогда не принадлежала ему по-настоящему. И в этом был её парадокс.

— Каждый день, — призналась она наконец, её голос был едва слышен. — Только никому не говори, Лу. Это будет слабостью. Иначе... иначе всё рухнет.

— Ты скучаешь, потому что любишь, — мягко настаивала Луиза.

Лилит сделала последнюю, глубокую затяжку, и пламя сигареты ярко вспыхнуло на миг, прежде чем она затушила её о перила, оставив шипящий звук.

— Я скучаю, потому что помню. Любовь — это уязвимость, Лу. А память... память — это то, что держит меня на плаву, не давая забыть, откуда я. Но… конечно люблю.

Она долго не говорила ни слова, слушая дыхание сестры — ритмичное, успокаивающее, как прибой. Родное, как эхо из того дома, где она когда-то была просто Валерией, и где её "странности" принимались без вопросов, потому что были просто ею.

Просыпается она рано — слишком рано для обычного адвоката. 6:00. Нью-Йорк ещё не проснулся, а Лилит уже идёт по полу босиком, волосы спутаны, глаза полуприкрыты. С кухни тянет запах кофе и карамели. Она включает колонку — старая итальянская песня, “Volare”.