Книга Хрустальная ложь, страница 148 – М. Эль

Мужчина ещё долго сидел, не двигаясь, лишь глядя на ее лицо — без маски, без холода, без тех жестких линий, что обычно делали ее неуязвимой. Сейчас она выглядела такой хрупкой, почти прозрачной.

Потом, с осторожностью, которая была непривычна для его обычно решительных движений, он поднял ее на руки, понёс в спальню, не нарушая ее сна, и бережно уложил под одеяло. Поправил подушку, чтобы ей было удобнее.

На мгновение задержался, глядя на нее, на ее мирное, умиротворенное лицо — и впервые в его глазах не было ни тени охоты, ни жажды контроля, только глубокий покой, который он дарил ей.

Виктор склонился и тихо сказал, почти шепотом, который мог слышать только спящий человек:

— Отдохни, змейка. Мир подождёт.

А сам ушёл спать в гостевую комнату, оставив дверь спальни открытой — на случай, если она снова проснется в страхе или от того жуткого чувства пустоты, что преследовало ее столько лет. Он знал, что даже во сне ее могут настигнуть призраки поражения, и был готов быть рядом.

И принимал ее такой.

Утром она проснулась в его рубашке. Пуговицы были приоткрыты, обнажая ключицы, волосы спутаны на подушке, разметались по плечам, и в груди неожиданно дрогнуло что-то детское, почти забытое: впервые позволить себе быть уязвимой. Позволить себе уснуть в чужих объятиях, без контроля, без страха. Тёплое одеяло, полутень, рубашка, чужая и до смешного большая, сползшая с плеча. Рукава закатаны неловко, ворот расстёгнут, ткань пахнет им — сигарой, ветром, кожей и чем-то неуловимо спокойным.

Она моргнула. Несколько раз. И тихо пробормотала, хрипловато:

— Господи, Андрес, во что ты опять ввязалась?..

Валерия покраснела, заметив, что выглядит нелепо в этом одеянии, которое было ей слишком велико, и хотела встать, не желая, чтобы он ее такой увидел. Но откуда-то снизу, с кухни, донесся удивительный запах — аромат пряностей и томлёного томата, который нежно потянул ее, словно невидимая нить, к источнику тепла и жизни.

Виктор уже был там, в своей небольшой, но удивительно уютной и функциональной кухне, и снимал с огня блюдо, которое пахло родиной, пахло ее детством, ее корнями. Это была настоящая итальянская фриттата с ароматными травами, рядом ждали хрустящие тосты и дымящийся капучино. Именно такие запахи, теплые и обволакивающие, впитала она в детстве в доме бабушки Андрес, вдали от Нью-Йорка. Вид ее, появившейся в его слишком большой рубашке, с растрепанными волосами и смятым ото сна лицом, вызвал у него такое мягкое выражение, какое он редко позволял себе показывать кому-то. Это была не просто улыбка, а целый мир нежности, мелькнувший в его глазах.

— Ты похожа на маленькую принцессу, — сказал он, и это прозвучало не как насмешка, не как колкость, а как комплимент, чуть робкий, почти несмелый. — Ты хочешь кофе?

Она села за стол, чувствуя себя неуклюжей, но странно свободной. Первый глоток крепкого кофе дал ей не только физическую силу, но и некое внутреннее разрешение. И смех, первый настоящий, искренний смех за многие дни, рванул из неё — мягкий, короткий, но такой чистый. Он наблюдал за ней, и в его взгляде было что-то серьёзное, что-то глубокое, что-то, что выходило за рамки их обычной игры.

Запах кофе и трав держался в воздухе, как обещание нового дня, новых возможностей. Утро казалось нереально мягким, окутанным какой-то сказочной дымкой — лучи солнца пробивались сквозь прозрачные шторы, отражались в начищенной посуде, в хрустальных бокалах, в ее волосах, рассыпавшихся по плечам, делая их золотыми. Валерия сидела за большим дубовым столом, босая, в его рубашке, чуть великоватой, и в первый раз за долгое время позволила себе не думать о делах, о клиентах, об оружии, о прошлом и будущем. Просто быть.