Книга Хрустальная ложь, страница 147 – М. Эль

Весь этот долгий, методичный контроль над собой, эта стальная дисциплина, рушится в один поток — слез, слов, восклицаний, которые смешиваются в единый, неразборчивый крик боли. Ее руки скользят по лицу, оставляя дорожки соли и влаги, прочерчивая новые линии на ее усталом лице. Она плачет вслух — горестно, истерично, без надежды остановиться, словно вся боль, накопленная за эти годы, вырывается наружу, смывая все преграды.

— Наверное… наверное, я поэтому и стала адвокатом. Чтобы доказать, что я нужна. Что я могу принести пользу и вне дома. Но… но это не помогает. Я скучаю по маме... по папе, по брату… — всхлипнула Валерия. — Очень скучаю по всем. По дяде Адри, по тете Розе, по Луизе, по дедушке и бабушке. Я очень скучаю.

Виктор смотрит на нее и видит каждую трещину, каждую щербину, каждую спрятанную рану, которая теперь обнажена. Он видит не Лилит, а Валерию, маленькую девочку, потерявшуюся между долгом и желанием, между прошлым и будущим. И в его голосе впервые звучит то, что раньше пряталось за привычными усмешками, за холодным расчетом, за его собственной маской. Там проскальзывает что-то глубокое, искреннее, полное понимания.

— Ты не плохая дочь. Ты не плохая внучка, — произносит он, его голос мягок, но крепок, как обволакивающее тепло, что наполняет комнату. — Ты не плохая глава — потому что ты ещё не пыталась быть ею в этой новой форме. В той форме, которую выбираешь ты. Ты человек, Валерия. И люди не обязаны тянуть на себе весь мир. Никто этого не просит, кроме тебя самой. Иногда достаточно просто быть.

Мужчина касается щеки девушки, поднимая ее медовые глаза, полные слез на себя. — Ты любишь их, очевидно, что скучаешь. Это совершенно нормально.

Её губы дрогнули, пытаясь выдавить хоть звук, но голос застрял тяжелым, болезненным комком в горле. Она посмотрела на него, и в этом взгляде было столько потерянности, столько детской беспомощности, что сердце сжималось.

— Я запуталась... — выдохнула она наконец, и это было признание, полная капитуляция.

Валерия впервые смягчилась полностью; в голосе звучала не привычная сталь, а усталое, почти болезненное тепло, предвестник окончательного слома. Слёзы вновь подступили к краю, грозя хлынуть новым потоком.

— Иди сюда, — тихо произнес он, и в этом было не приказание, а приглашение, обещание безопасности.

Виктор просто притянул её к себе, медленно, с такой деликатностью, что позволял ей самой выбрать: сопротивляться или нет. Он обнял её крепко, но нежно, молча. В его объятиях не было слов, только безмолвная поддержка, и она, словно измученный ребенок, стала засыпать, уткнувшись в его грудь. Это было неосознанное, инстинктивное движение.

Она не сопротивлялась. Не было ни сил, ни желания, ни даже мысли о борьбе. Тепло его груди, ровное, успокаивающее дыхание, проникающее под кожу, тишина, обволакивающая их двоих, — всё это оказалось слишком живым, слишком человеческим, слишком реальным после ее ледяной, отстраненной жизни.

И впервые за много, много лет Валерия Андрес, дочь стали и огня, наследница европейского клана, позволила себе выдохнуть. Глубоко, полной грудью, отпуская все напряжение. Она позволила себе быть просто женщиной, просто человеком, который нуждается в защите.

Она уснула в его объятиях, ее дыхание стало медленным и глубоким.