Книга Паутина, страница 27 – Весела Костадинова

Если он начнёт расспрашивать о том, как я справляюсь, просто встану и уйду. Не его собачье дело.

Одна только мысль о том, что этот холодный, безупречный человек может испытывать ко мне постыдную жалость, переворачивала всё внутри. Мозгом я понимала, что он — давний друг отца, и в каком-то смысле не может остаться равнодушным. Хотя… если кто и мог — то это он.

За первый месяц нового учебного года очарование новым деканом стремительно пошло на убыль. Первая волна восхищения, окутанная шёпотом восторженных студенток и оценивающими взглядами преподавателей, разбилась о холодную, неприступную реальность. За внешней привлекательностью мужчины скрывалась ледяная, отточенная до совершенства сдержанность.

Безразличие было его привычным состоянием, и никто, казалось, не мог пробить эту стену. Даже признанные красавицы и умницы университета, те, кто привык видеть вокруг себя восхищение и особое отношение, быстро остыли, столкнувшись с его ровной, абсолютно безэмоциональной манерой общения. Особо рьяных, как говорили, он осаживал с обескураживающей прямотой — так, что после этого они не могли даже глаза поднять.

Роменский не флиртовал, не делал комплиментов, не улыбался без причины. Никого не выделял, никому не потакал. Он не пытался понравиться, не заводил дружеских бесед, не стремился стать «своим» ни для студентов, ни для коллег.

Он не вел долгих разговоров, не тратил слов впустую, не терпел пустой болтовни. Его манера общения была лаконичной, чёткой, порой почти бесцеремонной.

Он просто делал свою работу.

И делал её чертовски хорошо.

Удивляясь самой себе я даже подругам почему-то не стала говорить о назначенной встрече. Все узнаю, тогда и скажу, а пока…. Нечего их тревожить пустяками. Тем более, что Дашка снова ходила мрачнее тучи, а на ее левой руке синели яркие синяки, оставленные сволочью отчимом.

На долю секунды прикрыла глаза — с этим надо что-то делать. Смерть отца перевернула не только мою жизнь. Бабушка жила теперь со мной, переезд Дашки отложился… Я винила себя, а она — ругалась на меня за это.

Ровно в час дня, на пару минут задержав дыхание, я осторожно постучала в массивные деревянные двери деканского кабинета.

— Заходи, — услышала ровный, спокойный голос Роменского.

Толкнула тяжёлую дверь и переступила порог, мгновенно оказываясь в совершенно другом пространстве. Кабинет декана отличался от других помещений университета. Просторный, строгий, пропитанный атмосферой порядка и сосредоточенности. Здесь не было ни лишних деталей, ни личных мелочей, ни беспорядочно разбросанных бумаг — всё выглядело аккуратно, подчинённое четкой системе, как и сам хозяин этого места.

Стол из тёмного дерева, массивные книжные шкафы, строгие тёмно-синие шторы, не пропускающие слишком много дневного света. В воздухе витал лёгкий, едва уловимый аромат цитрусов и уда — его запах, который я хорошо помнила. Странно, но этот запах словно подчёркивал его холодность, одновременно создавая ощущение чего-то необъяснимо притягательного.

Роменский сидел за своим столом, на звук моих шагов поднял голову от бумаг, разложенных перед ним.

— Садись, — коротко кивнул он в сторону кресла напротив.

Я подошла и осторожно опустилась в глубокое кожаное кресло, мягкое, но при этом такое, в котором невозможно расслабиться.