Книга Паутина, страница 133 – Весела Костадинова

Осознание этого ударило по мне сильнее, чем все остальное.

Он держался. До последнего. До этой секунды.

Я перестала сопротивляться. Перестала вырываться, перестала отбиваться, перестала бороться с тем, что было сильнее меня. Просто обмякла в этих сильных руках, в этом тепле, пропитанном чужой болью, такой же, как моя. Впервые я осознала, что сейчас мы оба тонем в одном и том же кошмаре. Делим одну и ту же бездну.

Что-то теплое коснулось макушки — не то тяжёлый вдох, не то безмолвное признание поражения, сдавленное дыхание на волосах, горячие губы на макушке.

И в этот момент я почувствовала тонкий укол.

Игла легко, почти незаметно вошла в сгиб локтя, принося с собой тепло, сковывающее движения, гасящее сумбур эмоций. Жар, накрывавший меня, стал стихать, превращаясь в тяжелое, вязкое оцепенение.

Покой.

Желанный, пустой, растворяющий всё.

Снова.

Я лежала лицом к деревянной стене, рассматривая мелкие трещинки и неровности. Просто лежала и рассматривала, не желая двигаться, думать, говорить.

Ложь…. Вся моя жизнь на протяжении почти года — одна сплошная, полная, непрестанная ложь. Мои перебинтованные руки — тому доказательства. И тест в лаборатории — тоже. И дочь, оставшаяся где-то там — тоже.

Все что меня окружало — ложь.

Роменский никогда и пальцем меня не касался, не насиловал, не преследовал. Он — не отец моей дочери, а значит — такая же жертва, как и я.

Беата… рожденная во лжи и насилии. Моя дочь, в лице которой я каждый раз искала черты Игоря и не находила…. На которую я всегда смотрела как на досадную помеху, как на что-то раздражающее. А теперь, при мысли о крошке, с детства опутанной паутиной лжи, у меня сжималось сердце. Я плохая мать и плохой человек, если вся моя жизнь покатилась в такую пропасть. Только сейчас при мысли о дочери у меня вдруг защемило в груди, становилось трудно дышать — я одна и она — одна. Я больше не знаю кому и чему верить, а она верит только мне. Катя сказала, что дочка в безопасности, но где она? С бабушкой? С мамой? Мог ли ее забрать Макс? Ищет ли он нас сейчас?

А если ищет, то зачем? Нужна ли я ему? Или его чувства ко мне и Беате тоже были ложными? Может ему попросту все равно на меня? Понимал ли он, что Роменский меня не трогал, или был так же обманут моими воспоминаниями? А если нет?

И если меня не трогал Роменский…. Тогда кто? Кто отец моей девочки? И почему тот, кто сделал это со мной был настолько….. настолько нежен….

Не Игорь…. Не он….

Приходил Василий, сказал пару фраз и ушел, оставив меня в покое. Пришла Катерина, молча проверила мое состояние, принесла поздний ужин — я проспала весь день — и тоже ушла. Я была им благодарна.

В голове и в душе было пусто. Абсолютно пусто.

Ночь я почти не спала — проваливалась в дрему, а потом снова открывала глаза, оказываясь в собственной пустоте. Смотрела на темный потолок, на который бросала отблески лужа, расположенная под самым окном и отражавшая свет наружного фонаря. Я даже плакать не могла, принимая на себя понимание в какой бездне жила все это время. И в эту бездну я засунула себя сама. Сама внушила себе мысли, сама нашла объект для ненависти, сама…. Своими руками расколола свою жизнь на куски.

Думала, вспоминала, анализировала: когда моя жизнь потеряла четкий ориентир? Где тот момент, когда мой мир раскололся на части? Когда умер папа? Или, когда я впервые разозлилась на Дашку? Или когда меня насиловали в ту ночь?