Книга Паутина, страница 132 – Весела Костадинова

Когда она кольнула его, мое сердце пропустило удар, в ушах зашумело. Он ни на секунду не колебался, лицо не выражало никаких эмоций. Он ведь знал…. Сознательно шел на этот анализ, а значит….

К горлу подкатила тошнота.

Катерина протянула мне пробирку с кровью, но у меня руки ходили ходуном. Я едва не уронила образец.

— Дай, я сам все сделаю, — Роменский шагнул ко мне, но я отшатнулась от него.

Капля реагента, капля крови. Смешиваем. Ждем.

10…. 20…. 30… секунд. И никакой реакции. В глазах на секунду потемнело. 40 секунд…. 50 …. Ничего.

Я оперлась на лабораторный стол, дышать стало тяжело, пол под ногами заходил ходуном.

— Не верю…. — выдохнула я, и рванулась к Катерине, хватая у нее из рук одноразовый ланцет. — Руку давай, — приказала Роменскому и от души резанула по протянутому пальцу.

Он только сильнее сжал губы, глядя как кровь потекла тонкой струйкой в новую пробирку.

Не обращая на него больше никакого внимания, я снова повторила последовательность действий. Капля, капля, смешение. Нет реакции.

Никакой!

У Роменского, как и у меня самой резус фактор был отрицательный.

Закрыла глаза, понимая, что падаю в какую-то бездну. Закричала, сметая со стола предметные стекла и пробирки. Ложь! Ложь! Как это могло быть?

У меня отрицательный, у него — отрицательный, а у Беаты — положительный.

Снова закричала — пронзительно, отчаянно, хрипло, срывая голос в пустоту лаборатории. Я не слышала, как со стола падали пробирки, не замечала, как острые осколки стекла вонзались в пальцы, разрывая кожу, оставляя тонкие кровавые дорожки. Боль не доходила до сознания — её попросту не существовало. Был только глухой, всепоглощающий ужас, рвущийся изнутри, заполняющий грудь, легкие, горло, мир вокруг. Это было невозможно. Это не могло быть правдой. Как? Как это произошло? Как вообще такое могло случиться?

Ноги не держали, я стала оседать на пол.

Кто-то схватил меня за талию — резко, но аккуратно, оторвал от лабораторного стола, удерживая, не давая больше ранить себя. Чьи-то сильные руки сомкнулись на моем теле, крепко, не позволяя вырваться, сжали, не оставляя пространства для движения. Я дернулась, попыталась вывернуться, забиться, но хватка только усилилась. Меня прижали ближе, сильнее, так, что я почувствовала чужое дыхание где-то в волосах, тепло через ткань одежды. Обхватили за спину, за плечи, лишая последних шансов на сопротивление, почти силой заставляя спрятать лицо в крепкую, твердую грудь, пахнущую дегтярным мылом и чуть-чуть — дымом, едва уловимым запахом, проникающим глубоко, обволакивающим.

— Тихо, маленькая, тихо… — Голос раздался над самым ухом — хриплый, надломленный, изможденный, исчерпавший все силы. Он дрожал, срывался, но все равно звучал твердо, уговаривающее, будто этот человек пытался не только меня успокоить, но и самого себя.

Я даже не могла заплакать. Просто задыхалась, отчаянно ловя воздух, но не в силах вдохнуть глубоко, не в силах унять дрожь в груди, в плечах, во всем теле. Руки, державшие меня, вдруг стали мягче — осторожные, теплые, они медленно скользили по спине, по волосам. И вдруг я поняла, что тот, кто меня держит, и сам дрожит. Его тоже трясло — не так, как меня, не хаотично и неконтролируемо, а тяжело, глубоко, изнутри. Крупной дрожью. Его сердце стучало в бешенном ритме, так, что я ощущала это биение даже через черную ткань футболки. Его дыхание сбилось, стало прерывистым, каким-то надрывным, будто он пытался задавить в себе молчаливый крик, не дать боли вырваться наружу.