Книга Паутина, страница 107 – Весела Костадинова

— Лиана… — его голос был низким, с хрипотцой, словно вырванным из пересохшего горла. Он шагнул ко мне, протягивая руку, будто хотел убедиться, что я реальна.

— Да будь ты проклят, — ровным, но наполненным ненавистью голосом ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Будьте вы оба прокляты!

Я бросила быстрый взгляд на Дарью, и в её лице появилось что-то болезненно испуганное, словно она осознала, что отступать некуда.

— Давно вы это задумали?

Дарья побледнела, её губы чуть приоткрылись, но звука не последовало. Она выглядела так, будто в этот момент готова была либо убежать, либо раствориться в воздухе.

— Что, Лиана? — прошептала она, и я не могла понять, что звучало в её голосе — страх передо мной или перед тем, что я сейчас скажу.

Но я не обратила на неё внимания, а смотрела только на него.

На этого человека, который разрушил мою жизнь.

На этого человека, которого я ненавидела до боли, до рвущего душу гнева.

— Я всё вспомнила, Роменский, — прошипела я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки, а в груди нарастает обжигающее чувство ярости. — Всё вспомнила.

Его глаза, эти глубокие, темные омуты, расширились в страхе. Но страх был не единственным. В них блеснуло что-то ещё — возбуждение, какое-то болезненное, патологическое ликование. Крылья его носа дрогнули, дыхание стало глубже, словно от нахлынувшей волны эмоций.

— Лиана, — пораженно прошептала бабушка. — Что происходит?

Роменский шагнул ко мне, его движения были плавными, осторожными, как у хищника, приближающегося к добыче. Его рука потянулась вперёд, жест был нарочито мягким, будто он хотел показать, что не причинит мне вреда.

— Лиана… послушай…

Я видела, как на его лице дрожит напряжение, как его глаза цепляются за меня, пытаясь удержать.

Но сработал инстинкт. Тот самый инстинкт, который вырабатывается в момент безысходности, когда разум отключается, уступая место чему-то глубинному, животному, тому, что заложено в каждом живом существе.

Макс научил меня бить первой. Макс научил не поддаваться панике и ужасу.

Вместо того чтобы отпрянуть, вместо того чтобы замереть, дать ему ещё один шанс приблизиться, я резко сунула руку в маленький карман брюк и выхватила крохотный флакон с лаком для волос.

Струя аэрозоля ударила прямо в глаза Роменского.

Он взвыл, его тело дёрнулось назад, руки метнулись к лицу.

— Ах ты, сука… — прохрипел он, пошатываясь, пытаясь вытереть слезящиеся глаза.

Дарья вскрикнула, бабушка ахнула, но я уже не слышала их.

— Да, Роменский, сука! Больше ты никогда не прикоснешься ко мне, сволочь! Никогда! Полюбуйся, бабуль, на своего героя. И познакомься — вот отец моего ребенка!

Бабушка охнула, оседая на стул, Дарья вскрикнула, прижимая руки ко рту. Роменский, тщетно пытаясь сделать хоть что-то со своими глазами, ругался матом.

Я вышла из дома на едва гнущихся ногах. Почти бегом добежала до машины, оставленной в темном переулке, села за руль и закричала. От бессильного отчаяния и обиды, от боли и ненависти. От понимания того, что из семьи у меня осталась одна мама.

Медленно прошел февраль, за ним последовал март. Когда теплые лучи солнца растопили последний снег в парке перед зданием Центра, я приняла серьезное решение: забрать документы из университета. Больше не видела себя ни ученым, ни тем более студенткой. Всё, что связывало меня с этим местом, превратилось в горький осадок, в напоминание о боли, страхе, предательстве. После того как я залила глаза Роменского лаком для волос, возвращение туда стало просто невозможно.