Книга Паутина, страница 108 – Весела Костадинова

Марина, которая продолжала посещать лекции, рассказывала мне о том, что после моего поступка Роменский долгое время выглядел, мягко говоря, неважно. Его лицо сохраняло болезненную красноту, а глаза, раздражённые химическим ожогом, ещё несколько недель оставались воспалёнными, из-за чего он постоянно щурился и выглядел так, будто не спал ночами. Все, что я испытала в тот момент — это острое чувство злорадства, мысленно желая ему ослепнуть полностью. Во мне жила эта ненависть, черная, как ночь, к человеку, лишившему меня будущего.

Наш конфликт с бабушкой становился невыносимым, перерастал в череду нескончаемых споров и обвинений. Она так и не отказалась от судов, которые тянулись бесконечно, раздражая маму и выматывая её нервы. В конце концов, Макс просто велел маме прекратить ходить в суды, отправляя туда своих юристов, тем самым сняв с неё этот груз.

Мне же было всё равно.

В глубине души я признавала право бабушки на эти патенты. Она действительно была соавтором, её вклад нельзя было отрицать. Я даже радовалась одной вещи — Роменскому и Дарье они точно не достанутся. Это давало хоть какое-то чувство справедливости.

Хотя…. Что теперь связывало бабушку и Дашку — я не знала. Марина помочь выяснить тоже не могла — Дарья ее к себе на три метра не подпускала. Да и сама Марина, как я заметила, последнее время выглядела не важно. Нет, она любила работу в Центре, активно занималась с новыми волонтерами, ходила на учебу, однако мне последнее время казалось, что что-то ее серьезно тревожит. Возможно проблемы были именно в университете, потому что о нем она говорила неохотнее всего, а когда я засмеялась над Роменским и его опухшей физиономией, она опустила глаза. При всем при этом наши с ней отношения стали почти приятельскими, дружескими. За последний год она сильно изменилась, стала серьезнее, вдумчивее, спокойнее. Сильно похудела и постройнела — сказывались прописанные Центром диета и жесткая дисциплина над телом.

Моя беременность протекала на удивление спокойно, несмотря на все переживания, которыми был наполнен этот год. Конечно, из-за возможного резус-конфликта я находилась под постоянным контролем Ирины, и она внимательно следила за моими анализами, периодически напоминая о необходимости осторожности. Макс тоже держал руку на пульсе, заботясь обо мне как о драгоценности, и, хотя иногда мне казалось, что это чересчур, в глубине души я была благодарна за его внимание.

В отличие от остальных волонтёров и сотрудников Центра, которые подчинялись строгому распорядку и дисциплине, от меня никто не требовал их безусловного соблюдения. Скорее, это было моё собственное решение — придерживаться правил, уважая не только работу Максимилиана, но и его руководство. Я понимала, сколько сил он вкладывает в это место, сколько времени тратит на помощь другим, и не могла позволить себе подводить его.

Он же, видя моё отношение, не скрывал ни своей радости, ни своей привязанности. Иногда его взгляд становился особенно тёплым, и в такие моменты я чувствовала, что между нами существует что-то большее, чем просто дружба или забота.

Нет, я не была в него влюблена. Это было нечто другое, нечто глубже. Ощущение, что он — моя опора, мой якорь, моя защита в этом бурном, жестоком мире. Он стал для меня тем, кто удерживал меня на плаву, тем, кто не позволял утонуть в боли, страхе и ненависти. Его спокойная сила, его цепкий ум, его уверенность защищали меня от жестокости и боли. С ним я чувствовала себя в безопасности, но при этом понимала, что не могу дать ему того, чего он, возможно, ждал от меня.