Книга Огонь. Она не твоя...., страница 37 – Весела Костадинова

— Анна! — голос Альбины резко вспорол воздух, как нож — на грани крика, но всё же сдержанный. — У неё язык есть! Мы как-нибудь сами разберёмся! Довольно!

Анна замолчала мгновенно, будто ей дали пощёчину. На секунду она остолбенела, а потом лишь кивнула, глядя в пол. Её пальцы всё ещё держали Настину ладошку, тоненькую, растерянную, влажную от слёз, — ту самую ладошку, которую спустя мгновение пришлось отпустить.

Настя больше не кричала, не держалась за бабушку, покорно отпустила ее и побрела следом за теткой, шаркая ножками, как маленькая старушка.

Когда у стойки регистрации были подписаны последние документы и получены посадочные талоны, Альбина, уже привычно проверив содержимое папки и сумки, бросила короткий взгляд через плечо, туда, где всё ещё стояла мать. Её лицо оставалось непроницаемым, но голос, когда она заговорила, приобрёл сухую деловитость, в которой угадывалась подспудная тревога:

— Ярослав возвращается завтра, — она мельком посмотрела на часы, затем, уточнив, поправила себя, — вернее, уже сегодня утром. И, можешь не сомневаться, будет в бешенстве.

Не делая паузы, Альбина сунула руку в сумку и извлекла плоский белый конверт, аккуратно вложив его в руку матери. За ним последовал второй — чуть пухлее, с явно ощутимыми купюрами внутри.

— Здесь путёвка в санаторий, — её голос был ровным, как в зале суда, где эмоции лишь мешают делу. — Один месяц. Без обсуждений.

Анна чуть раскрыла рот — то ли чтобы возразить, то ли просто от волнения, но Альбина, предугадав этот порыв, тут же пресекла его, не позволяя ни единой фразе родиться.

— Анна, — отрезала она, и это имя прозвучало уже как приказ, — или ты делаешь так, как я велю, или я не стану помогать. Ни тебе. Ни ей. Вообще. Совсем.

Она кивнула в сторону конверта.

— Берёшь путёвку. Берёшь деньги. И месяц — ни ногой в город. Не звонишь, не пишешь, не мелькаешь. Для Ярослава не будет секретом, где ты находишься — это ясно. Но, по крайней мере, я надеюсь, что ему будет лень переться за сто пятьдесят километров, чтобы устроить допрос, когда все и так очевидно. Ясно?

Анна медленно кивнула, пальцы сжались вокруг конверта так крепко, что костяшки побелели. В её лице не осталось ничего, кроме усталости — глубокой, неизлечимой, как запущенная боль. На фоне ярких огней аэропорта, механического гула и равнодушных лиц пассажиров она казалась фигурой, вырезанной из другого времени — старой женщины, которая всё ещё стояла там, где от неё уже ничего не зависело.

— Аль…. Позвоните… как устроитесь, — в спину уходящей дочери лишь попросила она.

Альбина даже не обернулась, сжав в руке руку племянницы.

— У вас красивая дочка, — внезапно вывел ее из задумчивости приятный голос стюардессы, поставившей перед ней чашку с кофе.

— Что? — женщина вернулась в настоящее.

— У вас очень красивая дочка, — повторила та и улыбнулась отнюдь не дежурной улыбкой. — И на вас похожа, как две капли воды.

Альбина скрипнула зубами, едва не огрызнувшись, но сдержалась. Свои эмоции посторонним она показывать не желала. А жизнь ее научила никогда не грубить обслуживающему персоналу. Только молча кивнула, погружаясь в чтение документов. Но ее мысли вольно или невольно снова возвращались к девочке.

Настя говорила крайне мало, чем сильно отличалась от других детей, выглядела замкнутой и отчужденной. Напуганной. И старалась вести себя как можно тише. В самолете, когда ее пристегнули к креслу, сжалась в комочек, лишь изредка бросая короткие взгляды на Альбину, а на вопрос стюардессы, нужны ли ей конфеты, испуганно вздрогнула.