Книга Огонь. Она не твоя...., страница 34 – Весела Костадинова

— Да что у вас, мать вашу, происходит? — в голосе злости хватало на десятерых.

Настя подняла на тетку маленькое, острое личико, залитое слезами. Карие глаза сверкнули обидой, страхом, неуверенностью и в то же время знакомым женщине упрямством. Маленькие ручки обвивали шею Анны.

— Маленькая моя… заинька моя… — шептала Анна, зарываясь в рыжие волосы внучки.

— Я не хочу, баба… — навзрыд плакала та, — не хочу уходить…. Я с тобой хочу….

— Маленькая, так нужно…. — голос Анны ломался, — понимаешь, так нужно…. Зайчик мой…. Это ненадолго, правда же, Аль?

Она подняла умоляющие глаза на дочь.

— На сколько понадобится, — скрипя зубами ответила та. — Собирайтесь быстрее!

— Баба…. Я не хочу…. Баба….

— Анна, или ты сейчас прекращаешь эту истерику, или я разворачиваюсь и решайте свои проблемы сами.

Анна, словно не услышав ультиматума, продолжала покачивать внучку на руках, как будто этим могла защитить её от грозы, что надвигалась в лице собственной дочери. Настя цеплялась за неё изо всех сил, уткнувшись носом в её плечо, а хрупкие плечики вздрагивали от рыданий.

— Аля… — голос Анны дрогнул, — она же кроха. Она только-только мать потеряла… Она тебя не знает… Она боится… — И, словно ища ещё хоть один довод, который мог бы растопить лёд, прошептала, обнимая девочку крепче: — Пожалуйста… она очень боится….

Альбина глубоко вздохнула, вжав пальцы в переносицу, будто надеялась таким образом вытолкнуть из головы нарастающий гул раздражения. Она смотрела в пол, считала до пяти, до десяти, и только потом — резко, без лишних слов — заговорила.

— Спусти-ка её с рук, — сказала она тихо, но с такой стальной ноткой, что возразить было невозможно.

Анна, колеблясь, всё же подчинилась: поставила девочку на пол, медленно, осторожно, как будто выпускала из рук не ребёнка, а осколок последней своей стабильности. Настя, не отпуская бабушкиной руки, испуганно вжалась в её бок, попятилась назад, но Альбина уже сделала шаг вперёд. Она наклонилась, крепко взяла девочку за подбородок и приподняла его, заставляя ту посмотреть ей прямо в глаза.

— Слушай внимательно, — произнесла она ледяным, бесстрастным голосом, от которого в комнате стало ещё душнее. — Тебе почти семь. Это много. Это достаточно, чтобы понять. У тебя два пути. Первый — ты едешь со мной, ведёшь себя спокойно, не кричишь, не плачешь, не устраиваешь сцен. Терпишь. Через пару месяцев возвращаешься к бабушке. Всё просто. Второй — я выхожу из этой комнаты, оставляю вас, и через день, неделю, может быть, месяц тебя забирает твой дед. Официально. С документами. И тогда бабушку ты больше не увидишь вообще. Никогда.

Настя смотрела в глаза Альбине, и в её собственных — карих, больших — быстро, как облака на ветру, сменялись чувства: сначала недоумение, затем страх, паника, ужас и, наконец, то смятение, которое возникает только у детей, впервые оказавшихся перед настоящим выбором, в котором нет ни правильного ответа, ни защиты.

Губы её задрожали, подбородок повело, как это бывает перед очередной волной слёз. Маленькие руки потянулись к Анне, но та не двигалась, словно и сама окаменела.

— Аля… — прошептала Анна, голосом, в котором сплелись и мольба, и боль, и безнадёжность.

Альбина не обернулась, не сдвинула взгляда ни на миллиметр — она смотрела только на девочку, хищно, точно, как следователь, который не имеет права на сочувствие.