Книга Огонь. Она не твоя...., страница 40 – Весела Костадинова

И иногда, в редкие моменты, когда Настя закрывала глаза, забываясь, ей становилось невыносимо ясно, как сильно ей хочется подойти — просто подойти и обнять эту женщину. Не спрашивая разрешения. Просто уткнуться в неё лицом, вдохнуть этот запах и задержаться там, в её руках, в её тепле, как будто это могло стереть всё, что было раньше. Боль, страх, утрату, одиночество.

Но каждый раз, открывая глаза, Настя сталкивалась с реальностью, резкой, как сквозняк: Альбина была холодна. Не злая — нет. Не равнодушная. Но чужая. В каждом её взгляде, в каждом точном и немного усталом движении чувствовалось: она делает то, что считает нужным, но не то, чего хочет. И девочка — острая, чуткая, как все дети, которые слишком рано научились слушать тишину — это ощущала. Она чувствовала, что этой красивой женщине, ухоженной, сильной, пахнущей сиренью и травами, она не нужна.

И если страх перед Ярославом был страхом животным, ледяным, давящим на грудь, как камень — тот самый ужас, что охватывает, когда тебя собираются увезти навсегда, — то страх перед Альбиной был другим. Мелким, липким, почти невидимым, но постоянным. Страхом не быть замеченной. Не быть нужной. Быть чем-то временным. Неподходящим. Лишним.

Ей хотелось плакать.

Не всхлипывать украдкой, не прятать лицо в подушку и глотать слёзы, чтобы никто не услышал, — а по-настоящему расплакаться: громко, с захлёбыванием, с тем отчаянным всхлипом, который прорывается из самой глубины и говорит: "Я не хотела. Я не виновата. Я не знала, как иначе." Ей хотелось объяснить, пусть даже запинаясь, сбиваясь, путая слова, — что она не специально уронила вчера тот хрустальный шар, не специально разбила его на крошечные, сверкающие, как лёд, осколки. Что ей просто хотелось дотронуться, посмотреть поближе, подержать в ладонях. Она не знала, что он такой хрупкий.

Ещё больше ей хотелось сказать, что и ночью всё случилось не по воле. Что она не виновата в мокрой постели, что это всё из-за снов — страшных, длинных, вязких, в которых она всегда куда-то бежит, спотыкаясь, сбивая дыхание, но никуда добежать не может. Что в этих снах темно, и пахнет пылью, и кто-то сзади кричит, а она знает, что если обернётся — станет ещё страшнее. И больнее… намного больнее….

Она заметила, как утром Альбина поджала губы, увидев мокрые простыни, — быстро, почти незаметно, как человек, который борется с раздражением и всё же одерживает над ним победу. Никаких слов. Ни окрика, ни вопроса. Только короткий, усталый вздох — и женщина аккуратно, без суеты, сняла бельё, молча отнесла в ванную и включила стиральную машину.

А вчера, когда Настя уронила шар, тот, с золотыми вкраплениями и тяжёлым стеклом, девочка застыла — сжалась в комочек, как это бывало раньше, в старой квартире. Она ждала. Ожидание было хуже самого наказания: оно висело в воздухе, жгло кожу, от него начинали ныть суставы. Но Альбина тогда лишь бросила на неё быстрый взгляд, даже не осуждающий — скорее оценивающий — и, не сказав ни слова, пошла за веником и совком. Подмела. Выбросила.

И всё.

Лучше бы накричала, — подумала Настя тогда. Лучше бы ругалась, как бабушка, ударила, как делала мама. Тогда было бы понятно: я плохая. Меня наказывают. Всё правильно.

А эта тишина, ровная, чужая, почти вежливая — она была страшнее любого крика.