Книга Огонь. Она не твоя...., страница 39 – Весела Костадинова

Она едва заметно усмехнулась, коротко, почти горько. Их странные отношения с Миитой напоминали ей не вражду и не охоту, и тем более не роман. Это был танец. Медленный, выматывающий, с оголённой сталью вместо партнёрства, где каждый шаг — на грани, каждое движение — по лезвию ножа. Опасный, мучительный, почти гипнотический.

Альбина всегда знала, что такие мужчины, как Ярослав Миита, не позволяют себе роскоши эмоций. Они просчитывают, планируют, не оставляют за собой следов, не действуют сгоряча. И когда-то, семь лет назад, он сам же и преподал ей этот урок — жёсткий, холодный, но, как ни странно, необходимый. С тех пор она не питала иллюзий.

Тогда она села в машину Димы, ощущая на губах вкус поцелуя Ярослава, а внизу живота тлеющий огонь настоящего, дикого желания. И только позже, гораздо позже призналась себе, что на какое-то мгновение почти сдалась ему. Почти сожалела о том, что не послушала его, не отступила от намеченного и….

Сожаления давно прошли.

Нужно готовиться к войне. Как бы Миита к ней самой не относился, как бы не уважал, подобной оплеухи он не простит. И дело даже не в том, что ему нужна девчонка, нет. Дело в том, что теперь для него вопрос принципа наказать наглую выскочку, бросившую ему вызов. Приструнить ее, показав, что лев еще в силе и может одним ударом перебить хребет жертве.

Женщина вздохнула, закрыла глаза, откидываясь на спинку кресла.

Посмотрим, кто кому еще хребет переломает. Она давно уже не косуля, давно отрастила и когти, и клыки. И битва будет на ее территории. Первый раунд остался за ней.

— Ты можешь шевелиться быстрее? — рявкнула Альбина, подгоняя девочку, практически волоча ее за собой в сторону офиса.

Новый город пугал. Не гулом транспорта и даже не высотой домов, а отсутствием опоры. Он не знал её, и она не знала его. Здесь не было запахов, которые можно любить. Не было тёплой кружки с облупленным узором, не было шершавого одеяла, не было бабушкиного голоса, зовущего к ужину. Здесь всё было другое. Слишком большое. Слишком светлое. Слишком чистое.

Квартира, в которую её привезли ночью, — просторная, современная, идеальная — вызывала у Насти не восхищение, а тревогу. Она была неестественно ровной, как выставочная, с белыми стенами, блестящими поверхностями, где нельзя было дотронуться ни до чего, не оставив следа. Даже запах — тот особый, смешанный из свежего ремонта, стекла и дорогой бытовой химии — был чужим, давящим.

Новая одежда, аккуратно разложенная на кровати, с этикетками, с ровными складками, с запахом магазина, — казалась ей не подарком, а костюмом, выданным для роли, которую она не понимала. Эти вещи не были её. В них не было запаха бабушкиного порошка. Не было ни одной заплатки, ни одной растянутой резинки, ни следа на локте, оставленного подоконником.

А сама Альбина — быстрая, точная, сильная, резкая, — и правда была похожа на мать. Настолько, что в полумраке или в боковом свете Настя иногда ловила знакомую линию подбородка, поворот головы, движение руки — и сердце замирало. Но эта женщина не была её мамой.

Она не кричала — почти никогда, и уж точно не так, как бывало дома, когда тон Эльвиры срывался до визга. Она не поднимала руку. От неё не пахло липкими, душными духами из ларька у вокзала, не тянуло сигаретным дымом или уставшей кожей. Напротив — она всегда была безупречна: чистая, собранная, гладкая, как обложка глянцевого журнала. От неё пахло чем-то до боли хорошим — свежим, весенним, как бабушкин сад в начале мая, когда сирень только зацветает, а на утренней траве ещё держится прохлада.