Книга Пепел. Гори оно все..., страница 88 – Весела Костадинова

Она задохнулась, но продолжила, её голос дрожал, срываясь то на хрип, то на истерический смех. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть, и её пальцы побелели от напряжения. Её взгляд метался по комнате, словно искал ответы в потрескавшемся линолеуме или в тенях на потолке.

— Мама… — Она сплюнула это слово, как яд. — Мама всегда любила её больше! Всегда! Я была просто… тенью! Тенью Эльвиры! «Аля, будь умницей», «Аля, не спорь», «Аля, Эля лучше знает»! А я что? Я старалась! Я верила, что если буду доброй, если буду любить, если буду… чёрт возьми, идеальной, они меня заметят! Но нет! Я — кошелёк, Дима! Опорная стена, которую можно пинать, пока не рухнет! А Паша… — Она захохотала, но смех был полон слёз, резкий, как звук разбитого стекла. — Паша! Вот мой уровень, да? Мой потолок! Быть с кем-то, кто меня использует, кто видит во мне только… что? Не любовь, не страсть, а просто… «Аля сойдёт»! Пашенька- вот мой потолок, Дима! Ты знаешь, как это было? Его звонки среди ночи, его сообщения, полные угроз, его тень за углом, когда я возвращалась домой! Я боялась, Дима! Боялась, а мама… мама сказала: «Сама виновата, Аля, не надо было его провоцировать»! Провоцировать! Я просто хотела быть любимой, а получила… это! Это мой предел, да? Это всё, чего я достойна в их глазах? Быть жертвой, быть использованной, быть той, кого можно бросить, потому что я не Эльвира!

Её голос сорвался, и она рухнула обратно на пол, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать то, что ещё оставалось от неё самой. Слёзы текли неудержимо, оставляя мокрые пятна на её коленях, а грудь вздымалась от тяжёлых, рваных вдохов. Она дрожала, её пальцы впивались в кожу рук, оставляя красные следы. Дима смотрел на неё, и его лицо, бледное, с тёмными кругами под глазами, было смесью боли, гнева и беспомощности.

Они смотрели друг на друга, понимая, что пламя сжирает их обоих.

Альбина собрала себя по кускам, словно разбитую вазу, склеивая осколки дешёвым скотчем, который вот-вот отвалится. В понедельник она появилась на работе — бледная, с тёмными кругами под глазами, но с прямой спиной и пустым взглядом, который не выдавал бурю внутри. Она не вернулась в свою квартиру — тот дом, пропитанный запахом её боли, стал чужим, невыносимым. В субботу, стиснув зубы, она собрала всё необходимое: одежду, несколько книг, старую кружку с отколотой ручкой, которую любила больше остальных. Позвонила хозяйке, сухо извинилась за внезапный отъезд и съехала, не оглядываясь. Её новым убежищем стала захламлённая, но уютная однушка Димы — маленькая, с потёртым диваном, заваленным журналами и компьютерными железками, и окном, через которое пробивался мягкий свет, падающий на стопки немытой посуды. Здесь пахло кофе, старыми книгами, металлом и чем-то родным, что позволяло дышать.

Телефон она больше не проверяла. Пропущенные звонки от матери, от Эльвиры, от Артура — все они остались без ответа, как крики в пустоту. С матерью говорить не хотелось — её слова, её равнодушие всё ещё жгли, как соль на ране. Эльвира, её сестра, чьё имя вызывало лишь горький привкус во рту, была вычеркнута из её мира. Артур пытался дозвониться — трижды, судя по уведомлениям, но Альбина лишь стирала его имя с экрана, не чувствуя ничего, кроме холодной пустоты. Она не хотела слышать его оправдания, его голос, который заставлял её сердце биться быстрее.