Книга Пепел. Гори оно все..., страница 102 – Весела Костадинова

— Дим, - тоскливо отозвалась Альбина. – ты что, не понимаешь? Ярослав, он же как Паша, только сильнее. Ты думаешь он отпустит то, что считает своим? Ты думаешь, он просто так оставит меня в покое? Раньше его Артур сдерживал…. А сейчас…. Боже, - простонала она. – Мы ведь действительно, возможно, станем одной семьей…. Димка…. За что? Где я в этой жизни кошке хвост оторвала, что меня так судьба херачит?

Дима молчал, его челюсть сжалась, а глаза потемнели от боли. Он смотрел на неё, и в его взгляде была не только ярость, но и нежность, как будто он видел в ней не только жертву, но и ту, ради кого готов бороться. Он медленно взял её руку, его пальцы, грубые и тёплые, сжали её ледяные ладони, и на этот раз он не отпустил.

— Аль… — начал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как якорь. — Я понимаю. Понимаю, что он… что они… как гиены. Но ты не их. Ты не Пашина. И не Ярослава. Ты — моя. — Его голос дрогнул, но он продолжил, его глаза горели решимостью. — Мы найдём выход. Я не знаю как, но найдём. Уедем, если надо. Сменим город, страну, всё к чёрту. Но я не дам ему забрать тебя. Не дам.

Дима придвинулся ближе и обнял её за плечи, притянув к себе с такой силой, что казалось, он хочет защитить её от всего мира. Его объятия были крепкими, но в них не было ни страсти, ни собственничества — только тепло, нежность, как будто он пытался передать ей часть своей жизни, своей силы. Альбина спрятала лицо у него на плече, жадно вдыхая знакомый запах его порошка и геля для бритья — простые, земные ароматы, которые были единственным, что ещё казалось настоящим. Она закрыла глаза, чувствуя, как дрожь, что сотрясала её тело с момента бегства из офиса, постепенно стихает, растворяясь в его тепле. Его сердце билось ровно, и этот ритм был как якорь, удерживающий её от падения в пропасть.

— Дим… — тихо сказала она, её голос был слабым, но в нём была тоска, как будто она боялась, что слова разобьют этот хрупкий момент.

— Что, маленькая? — отозвался он, его голос был хриплым, но мягким, как старое одеяло, в которое она куталась. Он слегка отстранился, чтобы посмотреть на неё, и его глаза, полные боли и нежности, встретились с её взглядом.

— Я их ненавижу… — прошептала она, её слова были как яд, вытекающий из раны. — Всех… Понимаешь? Даже мать… — Её голос дрогнул, и она сжала одеяло, её пальцы побелели от напряжения. — Она, если узнает, знаешь, что скажет? «Алька, переведи мне половину. Тебе Ярослав ещё выделит, а мне надо навоз купить… Ты же теперь начальник отдела…» А меня трясёт от ненависти…

Дима молчал, его рука гладила её плечо, но его челюсть сжалась, а глаза потемнели от гнева. Он знал её мать — знал эти звонки, эти требования, знал, как они ранили Альбину, как заставляли её чувствовать себя инструментом, а не дочерью. И теперь, с Эльвирой, Артуром, Ярославом, этот мир предательства сомкнулся вокруг них, как клетка. Он сжал её сильнее, его пальцы дрожали, но он не отпускал.

— Аль… — начал он, его голос был низким, пропитанным болью, но твёрдым, как скала. — Ненавидь их. Ненавидь сколько хочешь.... потому что я тоже ненавижу.... твоя мать сегодня на мою заявление написала.... что мама эту суку малолетнюю ударила....

Альбину словно ударили под дых. Её желудок сжался, и она почувствовала, как её едва не вывернуло наизнанку. Её глаза расширились, серые, как пепел, но стремительно темнели, наливаясь тьмой, как будто ненависть, что копилась в ней, теперь выплёскивалась наружу.