Книга От любви до пепла, страница 198 – Анель Ромазова

Он холоден и жесток

Паутиной кружева, паук плетёт свои сети

Красивая его жертва

В восторге все взрослые, их рады дети

Только когда полная луна

В небе как снегирь на ветке

Пропадает кто-то навеки

Открой глаза, зашей её веки

Green Apelsin (Кукловод)

Она жива.

Жива.

Чувствую биение его тихого пульса сквозь миллионы кубометров воздуха. Через каменные преграды и расстояние, разделяющее нас, слышу надрывный стук. Я дышу, значит, она тоже дышит.

На фото Карины больше не смотрю. Держу фокус на печатном тексте.

Иван — твой сын.

Мой сын. Мой ребенок.

Ада — его биологическая мать.

Связываю одну цепочку. Затем, и остальные звенья скрепляются.

Нигде эта информация не отзывается. Не трогает эмоционально. Его мать Карина. Для меня была, есть и остается.

А он мой.

Сука!!!

Прозрение, буквально, ослепляет. Стоцкий все это время держал Карину в заложниках моим сыном. Ада — тварь, радуйся что ты подохла, иначе собственноручно на куски порвал.

Рычу, дав волю эмоциям. Закидываю голову к верху и просто, ебаный стыд, реву во всю глотку.

Стоцкий гнойная мразь.

Что я, сука уебищная, тебе сделал?

Нестерпимо до такой степени, что в какой-то момент на колени падаю. Вбиваю кулаки до кровавого месива в пол.

— Ваня не плачет. Мамочка где?

Парализованный. Онемевший. Не сразу чувствую, подбежавшего Ваньку. Он ластится щекой к щеке. Пищит дрожащим голоском в ухо. Руками хаотично цепляется и ждет, когда прижму его себе.

Получив то, что нужно, затихает. Сковано, конечно, обнимаю. Всю кипящую мучительную агонию оставляю внутри себя, чтоб ему не навредить.

— Ты хоть не реви. Ладно, — отстраняю его личико. В глазах слезы блестят. Губешки, сжатые в тонкую линию, трясутся. Гашу в себе адское пламя вдохнув — выдохнув. Целую молочную макушку, — Поиграешь с Максом и Айзой, а я за мамой — Каринкой съезжу? Хорошо? — терпеливо застываю и дожидаюсь кивка.

— Долго? — выжимает хныкая. Прохожусь ладонью по спине. Разминаю поникшие плечи малого.

— Очень быстро, — хрен знает как, но уверенную ухмылку из себя выдавливаю.

Погано врать, но вру ради его спокойствия. Ощущения непередаваемые. Примерно такие, что жернова перемололи хребет в нано — пыль. Испепелило морально и физически. Обесточило все нервные окончания. В коматозе ничего, кроме бурления слепой ярости, не чувствую.

Разбираться в новоявленном отцовстве, пока никак не выходит.

Он мне не чужой. Мой. Мой ребенок. Мой сын.

Мотаю эти слова в голове по кругу. В целом, сам нихуя не понимаю. Выжать из перегоревшей проводки в сознании, что-либо в этом направлении, не реально.

Поднимаюсь вместе с Ванькой. Без отчета действий, на сплошном автоматизме сую ему в руки планшет. Там он уже сам разбирается.

Отвожу Макса на кухню и раздаю инструкции. Как кормить, чем завлекать. Все что ему нужно, Гера уже забрал. Больше сюда не сунуться. Макс, без всех «но», пацан ответственный.

Претит бросать Ваньку, но иного выхода нет. Не могу я. Зверь за горло душит. Без Каринки мы оба не имеем смысла.

Безусловно, понимаю важность трезвого мышления. Сажусь в машину, сходу сигарету зубами цепляю. Дымлю через нос, не вынимая.

Перемотав видео с внешних и внутренних камер в доме Стоцкого, пристально досматриваю запись, начиная с пяти утра. Все, как и прежде. Пьяный говнюк шатается по комнатам, потом в районе шести пропадает в своей спальне. В восемь съемку помехами рябит, абсолютно везде. Не только на моих камерах настройки слетели, но и на тех, к которым через вайфай подключился.