Книга Королевы и изгои, страница 72 – Алена Филипенко

— Ну… Там… Было и было. Он же у нас такой, с короной, все под ним должны быть. А когда собираются короновать кого другого, он что угодно сделает, даже друзей своих продаст, лишь бы этого не случилось. Фу, блин, не могу эту дрянь пить.

Марк с силой сжал банку, из которой полилось пиво, и бросил в огонь.

— Марк, ты дебил? Мог бы отдать! – возмутился Тимур.

Тему мы замяли, но какое-то время я еще думал над незаконченной историей Марка. Это вполне в духе Севера – пойти на любую низость, лишь бы остаться с короной. Но я верил в карму, ему все отзовется.

Мы проторчали у костра до позднего вечера. Динка все боялась идти домой, я проводил ее и успокоил, что все будет нормально. К ночи написал сообщение и спросил, как дела. Дина ответила, что мама не только не ругалась, но и вообще не вышла из комнаты ее встретить. Похоже, у этих двоих началась холодная война…

* * *

На следующий день мы с бабушкой собрались навестить маму. Я сидел на пассажирском сиденье «Нивы». За рулем – бабушка. Всю дорогу до тюрьмы мы не разговаривали.

С убийством отца моя реальность разделилась на до и после. После была уже не жизнь, а так, существование. Свидания с мамой да Сашкина дружба – вот что спасало меня, но лишь ненадолго. Я думал о маме, вспоминал, какой она была до тюрьмы. Ее страсть к платьям, занавескам и цветам в горшочках. Новое платье она покупала раз в месяц, занавески по всему дому меняла раз в сезон, а цветы – по мере засыхания. Цветовод из нее был так себе. Мама мечтала стать дизайнером интерьеров или флористом, но, сколько я ее помню, работала продавцом-консультантом в ортопедическом салоне.

Они с папой очень любили танцы. Просто включали дома музыку и танцевали. Мне нравилось смотреть на них танцующих, хоть я и ревновал, – казалось, в эти моменты они видели только друг друга и забывали обо мне. Папа дома был совсем не как на уроках. Уже на подходе к школе он становился мрачным и нервным, а в самой школе – еще и ужасно жестоким. Он будто боялся учеников, прятался от них за маской угрюмого презрения. Я часто слышал, как мама с папой тихонько переругивались в спальне. Мама хотела, чтобы папа нашел работу в другой сфере.

— Ты ведешь себя как мазохист, – повторяла мама. – Специально идешь туда, где тебе плохо. Тебе будто нравится мучиться!

Я не знал, от чего именно папа мучился. Наоборот, в школе казалось, что ему нравится мучить других. После смерти отца моя жизнь рухнула. Мы потратили все сбережения на адвокатов. Они менялись так быстро, что их лица мгновенно стирались из памяти, и ни одного я так и не запомнил. Вру. Запомнил последнего, из-за которого мама загремела на восемь лет. После этого судьба решила, что с нас недостаточно испытаний, и послала бабушке болезнь – у нее начались серьезные проблемы с легкими. Чтобы ее вылечить, мы продали все ценное и не очень. И что осталось? Я, бабушка, бабушкина пенсия, практически пустая квартира, откуда мы вынесли даже телевизор, и куча долгов.

Мне было почти пятнадцать, и я сразу пошел работать. Официально устроиться можно только с шестнадцати, мне часто отказывали, но деньги были нужны позарез, я уламывал работодателей. Они закрывали глаза на возраст, брали меня, но платили еще меньше. Я успел поработать и на складе, и в кафе на кухне, и на выгуле собак, и на уходе за престарелыми. Деньги уходили на покрытие кредитов и возврат долгов. А долги все не кончались и не кончались, мы словно увязли в бескрайнем болоте.