Книга Королевы и изгои, страница 74 – Алена Филипенко

— И кого же ты так сильно ненавидишь?

— Тех, кто папу убил.

— Похорони это все, Женька, – пробормотала бабушка с мольбой в голосе. – Мы ничего не исправим уже. Можем только в будущее смотреть и маму ждать.

Я молчал. Уткнувшись лбом в стекло, смотрел на мелькающий за окном грязно-серый мир.

Я ни к кому не испытывал такой ненависти, как к убийце отца. Я не понимал, кто это сделал и зачем. Воры, наркоманы? В доме ничего не пропало. Я больше склонялся к тому, что виноват кто-то из школы. Папу там ненавидели… Я помнил, как одноклассники выжигали его лицо сигаретой на фотографии в альбоме. Помнил, как грозились подкинуть взрывчатку в наш почтовый ящик. Если бы только знать, кто убил его, я бы выдавил уроду глаза и вырвал сердце голыми руками.

Под конец дня в своей комнате я подошел к стене, исписанной крестиками. Я поставил 716-й крестик. Осталось 2204.

САША

С самого утра зарядил дождь. В школьном холле я подкрашивала стрелки на глазах.

— Как у тебя это получается? – Я не заметила, как подошла Света. Она заглянула в зеркало и нахмурилась, мизинцем подтерла веко. – Почему у тебя всегда выходит идеальный «кошачий глаз», а у меня – траектория, по которой ходит наш охранник в день получки?

Я растерялась. Света снова со мной разговаривает? Потом дошло: у меня же досрочное освобождение – УДО! С меня сняли бойкот, потому что я согласилась надеть чертовы похоронные шмотки. И как реагировать? Самой всех бойкотнуть, ходить с гордо поднятой головой? Так я бы показала, что жутко зла, обижена и презираю всякие дурацкие правила. В итоге Север снова взбесится. Нет, новых проблем с ним я не переживу. Да к тому же ужасно достало быть невидимкой, особенно для Светы.

Я засмеялась и ответила:

— Да ну прям. До идеала, как нашему Малику до Нобелевской премии. Траектория Марьяши, которая бежит марафон.

Марьяша – наша одноклассница. Физкультура никогда не была ее сильной стороной, и бегает она смешными зигзагами. Света хихикнула.

— Ну что, пойдем? – Она тепло посмотрела на меня, и я пошла с ней.

Внутри бушевал ураган разных чувств, меня кидало от облегчения к злости. Хотелось оттолкнуть Свету, выкрикнуть ей в лицо, что она предательница. И в то же время я понимала, что Светин поступок по отношению ко мне, хоть и жестокий, не был беспочвенным и теперь мне строить из себя обиженку глупо.

— Как дела с Ромой? – спросила я, и Света засияла.

— Все клево! – Но тут же лицо подруги стало виноватым. – Прости меня за этот бойкот, ладно? У меня было какое-то помешательство.

— Так и быть, тебя – прощу, – вздохнула я. – Но только тебя одну. Потому что, видя вас с Ромой, я думаю, что, может, действительно как-то мешала вам… Но неосознанно. Пожалуйста, пойми это.

Она снова примирительно улыбнулась, и мы направились на уроки. Когда я вошла в класс, ко мне ринулась толпа – просить домашку. Мою парту обступили парни. Я пересеклась взглядом с Севером. Он слегка улыбнулся и снисходительно кивнул, будто дает мне разрешение вернуться в коллектив.

Внимания мне досталось даже больше, чем обычно. Все вели себя так, будто в дни бойкота меня вооб ще не было в школе и будто соскучились. Я не знала, как реагировать. Я не просто удивилась, я была в шоке. Хотелось крикнуть: «Да что с вами такое? Вы что, роботы, которым каждый день запускают новую программу? Где ваш мозг?» Но вместо этого я молча протягивала тетрадь с домашкой, односложно отвечала на вопросы, улыбалась чьим-то шуткам. Пусть все думают, что я играю по правилам и рада вернуться в коллектив. Украдкой я ловила взгляды Панферова. Север явно проверял меня, пытался прочитать мои мысли. И он правильно сомневался: на самом деле я все еще чувствовала отчуждение. Но никто не должен был об этом знать.