Книга Продана, страница 159 – Фиона Марухнич

Этот цвет… он так напоминает мне его глаза. Кассиана. Как бы я ни старалась избегать мыслей о нём, отрицать то, что между нами происходит, но стоит закрыть глаза, и я вижу только его.

Его взгляд, пронизывающий до костей, и слова, которые он шепчет мне каждый раз:

— Смотри на меня! — рычит он, входя в меня всё глубже, быстрее, интенсивнее, пока весь мир не замирает, оставляя только его одного.

— Смотри на меня, пока я трахаю тебя, ты видишь… насколько ты моя, чувствуешь это?

Его глаза, тёмные, голодные, не дают мне отвести взгляд, заглядывают в самую душу, и я тону в них, крича от удовольствия, которое разрывает меня на части.

Я резко встряхиваю головой, отгоняя воспоминания, чтобы сосредоточиться на Кэлли. Что же такого секретного она хочет мне рассказать, что шепчет, как заговорщица?

Её маленькое личико светлеет, и она быстро выпаливает, не отрывая от меня глаз:

— Я слышала, как ты кричала… позавчера...

Я столбенею на мгновение, не в силах пошевелиться. Ком застревает в горле, сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди. Позавчера… да, это было, в его комнате, когда он прижал меня к стене, а потом к постели, и я не смогла сдержаться. Как он и обещал, стоит нам только оказаться вместе, и я теряю контроль — кричу, стону, отдаюсь полностью. Но не от боли, нет, от чистого, всепоглощающего наслаждения, которое он дарит мне, несмотря на всю эту ненависть, что кипит между нами.

Беря себя в руки, я пытаюсь выдавить улыбку и отвечаю, стараясь звучать убедительно:

— Правда? Что-то я такого не помню…

Какая же я лгунья, чёрт возьми! Я прекрасно всё помню — каждый толчок, каждый шёпот, каждую секунду, когда он заставлял меня забывать обо всём.

Но что сказать на это ребёнку? Как объяснить пятилетней девочке, что её папа — это вихрь, который сметает все барьеры?

Кэлли, однако, не сдаётся. Её глаза вспыхивают гневом, маленькие кулачки сжимаются, и она метает в меня настоящие молнии, как крошечная фурия.

— Да нет же! — восклицает она, её голосок звенит от негодования, с той самой детской непосредственностью, которая разит наповал. — Я сама слышала позавчера, как ты кричала, да так громко, что мне показалось, будто тебя там избивают! Ты думаешь, я оглохла, что ли? Или я такая глупая, что не понимаю, когда кто-то в беде?

Я чувствую, как румянец заливает щёки, и опускаю взгляд на шахматную доску, где наши фигуры стоят в беспорядке — я давно потеряла счёт ходам.

Её слова висят в воздухе, тяжёлые и невинные одновременно, и я не знаю, смеяться мне или плакать. Эта малышка, с её длинными ресницами и серьёзным выражением лица, только что поставила меня в тупик одним своим детским выводом.

— Кэлли, солнышко, — бормочу я, пытаясь собраться с мыслями и взять её маленькую ручку в свою, чтобы успокоить. — Никто меня не обижает, обещаю. Это… это была просто игра. Взрослая игра, понимаешь? Твой папа… он... он никогда не сделает мне больно.

Но внутри меня буря. Откуда у пятилетней девчушки такая интуиция?

Она смотрит на меня с подозрением, но потом её личико смягчается, и она кивает, словно принимает мои слова на веру.

— Ладно, — говорит она, возвращаясь к доске и двигая своего ферзя с видом победительницы. — Но если что, ты мне скажи, и я папе устрою! Я его заставлю извиниться.