Книга Птица, лишенная голоса, страница 247 – Рукие Идели

Баран Демироглу прищурился.

— Ты не видишь перед собой ничего, кроме того, что другие хотят показать тебе. Иногда истина гораздо ближе, чем ты думаешь, – сказал он, бросив взгляд на Арифа. – Доверие – очень хрупкая вещь, и разрушив раз, его уже невозможно восстановить. Кто заставил тебя перестать мне доверять?

Казалось, этот вопрос терзал его каждую ночь. Я заметила, как он затрясся от напряжения, и невольно сглотнула, поджимая губы.

— Мой отец, – сказала я, подражая его тону.

Услышав ответ, он медленно прикрыл глаза, а потом тяжело, прерывисто выдохнул. Неужели он, так же как и я, ощущал, что умирает каждый раз, вспоминая моего отца? У него перехватывало дыхание? Погружался ли он во тьму мертвой ночи, вспоминая сына?

Я подумала, что ему было даже хуже, чем мне. Во вздохе Барана Демироглу было столько тоски по погибшему ребенку, что казалось, он собирался испустить последний вздох прямо сейчас, передо мной.

— Гюнал… – произнес он через некоторое время.

В груди все сжалось, как только я услышала из его уст имя отца.

— Он втянул нас в ситуацию, когда мы все оказались в тупике. И если ты позволишь мне открыть тебе правду, то увидишь, что в конце этого тупика я стою и жду тебя, моя внучка. Сможешь ли ты открыть мне свое сердце? – сказал он, словно умоляя.

Некоторое время я просто молчала, пытаясь понять, была ли в его словах правда. Я ощущала, как мое сердце, в котором хранилась память об отце, начало давить на ребра. Оно стучалось изнутри, беззвучно кричало. В этом и была причина, по которой я согласилась на встречу – я хотела услышать его версию. Теперь же, смотря на деда, я была уверена, что он расскажет мне всю правду, хотя не знала, в чем она заключалась. Мне просто нужно было его услышать.

Глубоко вздохнув, я начала говорить. Я не знаю, как долго я рассказывала, что именно я говорила, получалось ли у меня выразить все, что было у меня на сердце, словами. Во время моего монолога его глаза наполнились слезами. Мой голос предательски дрожал, и казалось, наши сердца бились в унисон, испытывая одинаковую боль. Прошлое, выйдя на свет, веревкой обвилось вокруг нас, сдавив шеи.

— Как? – спросил он, когда я закончила. – Как он мог так обмануть тебя? Неужели он не предполагал, что рано или поздно ты все узнаешь? Как они могли так сильно напугать мою внучку?

Слезы текли по его щекам, но он, казалось, этого не замечал.

— Неужели я не заметил, через что им пришлось пройти? Как и они, я верил, что был обманут… Возможно, я заслужил то, что мне пришлось пережить, – ответил он беспомощно.

Из моей груди вырвался тихий всхлип.

— То есть ты их не убивал? – через силу спросила я.

Мне недостаточно было его взгляда; я хотела услышать ответ из его уст. Как только он услышал вопрос, из его глаз вновь потекли слезы.

— В последний раз я видел Гюнала, когда он солгал мне, сказав, что уезжает из города. Если бы я знал, что так он прощался со мной навсегда, то смог бы в последний раз его обнять… Как я мог убить его, если каждую ночь вновь и вновь переживал в своих кошмарах тот день? Как?

Он не мог больше продолжать. Баран Демироглу принял протянутую ему салфетку и вытер глаза. Он не стыдился своих слез. Ручейки, стекающие по его щекам, ранили мое сердце, но он этого даже не осознавал.