Книга Птица, влюбленная в клетку, страница 187 – Рукие Идели

— Она говорила, что любимая погода ее матери – дождливая и облачная, прямо как сейчас. – Голос Омера внезапно прорезал тишину. – Она потеряла ее в такой же дождливый день… А сама она любила, когда солнце стояло высоко в небе и пахло летом. Я потерял ее, когда тепло солнца обжигало мне кожу, – закончил он, и его слова острым ножом вспороли мое нутро.

Переведя на него взгляд, я ощутила себя так, словно мне один за другим наносили удары. Капли дождя, попавшие в салон машины, мочили Омера, но он даже не обращал на них внимания. Он сделал две длинные затяжки, а потом с такой силой выдохнул дым, будто пытался таким образом изгнать боль.

— Мне самому нравится осень. Люблю смотреть, как опавшие листья накрывают город, на серую погоду, когда вот-вот пойдет дождь. – Он медленно развернулся ко мне, и наши глаза встретились. На его лице появилась горькая улыбка. – Сколько осеней уже прошло? Может быть, моя судьбоносная осень еще впереди.

Я не могла сглотнуть ком в горле.

Понимание, что Омер хотел умереть, испугало меня. Я много раз желала собственной смерти. Когда горечь от потери матери и отца становилась совсем невыносимой, я поднимала ладони к небу, моля Аллаха забрать и меня. Но я никогда не думала сделать это собственными руками.

Однако Омер явно об этом думал.

Я представила его осенней ночью, стоящего на коленях у могилы Хале, держащего пистолет у своего виска, со слетающей с его губ шахадой^[44]. Именно это пришло мне в голову, когда я посмотрела в его темно-карие глаза. Он ходил по краю. Казалось, в любой момент он мог либо случайно упасть в бездну, либо сам сделать шаг в пустоту.

Кровь словно застыла в моих жилах, а холод распространился к самому сердцу. Перед глазами тут же предстала картина, как я плачу у его могилы, потому что без Омера мне больно. Но вместе с тем какая-то часть меня была бы счастлива от понимания, что он воссоединился со своей женой и ребенком.

Он быстро докурил сигарету и принялся за новую. Дождь постепенно утихал, и Омер выглядел таким же безнадежным, как и я.

Неужели так происходит всегда?

Неужели каждый раз, когда он приезжает на могилу, ему настолько больно? Неужели он всегда выглядит таким беспомощным в эти дни? Неужели он каждый раз так же сидит в машине и часами смотрит на кладбище глазами более бездушными, чем у мертвеца?

Прикусив щеку изнутри, я попыталась справиться с нахлынувшими эмоциями, потому что внутри машины стояла мертвая тишина – как и подобало месту, где мы находились.

Мы просидели так еще пару минут. Пока Омер докуривал третью сигарету, я боялась пошевелиться. Я сидела, не смея двинуться ни на миллиметр, словно одно это могло еще больше его расстроить. Когда он пошевелился, я повернула голову в его сторону. По его стиснутым челюстям и тому, как сильно он сжимал руль, я понимала, насколько ему тяжело. Он глубоко вздохнул.

— Ты готова? Дождь уже прекратился, – произнес он, и в его голосе я услышала щемящую тоску.

Я лишь кивнула в ответ.

— Хорошо, маленькая пташка, пойдем, я познакомлю тебя с любовью всей моей жизни, – горько сказал он и открыл дверцу машины, впуская в салон ветер.

Я замешкалась, наблюдая, как он, бросая вызов сильным порывам, поправлял воротник своего кашемирового пальто. И, к своему стыду, пожелала, чтобы Каран сейчас был рядом. Если бы он находился со мной, держал меня за руку, все было бы проще. Но он оставил нас, потому что не хотел проявлять неуважение к Омеру. Он все сделал правильно. Потому что мы сделали бы Омеру только хуже, находясь рядом друг с другом, счастливые от любви. Ему мучительно было бы видеть подобное и вспоминать о собственной боли. Мы не хотели еще больше увеличивать его страдания своим присутствием. Как будто что-то могло усилить его чувства…