Книга Птица, влюбленная в клетку, страница 186 – Рукие Идели

Когда все остальные подошли к столу и мы принялись за еду, мы с Омером все равно выглядели так, словно находились где-то не здесь. Я наблюдала за его печальным лицом, в котором будто отражались страдания его израненной души, пока он молча потягивал напиток из своего бокала. Иногда Омер присоединялся к разговору, отвечая и поддразнивая Альптекина, но потом вновь погружался в себя, оставаясь наедине с внутренней тишиной.

Моя собственная душа страдала от безнадежности, ведь я не знала, что делать, чтобы оживить увядший цветок, оказавшийся в моих руках. Вместе с тем я осознавала, что сделать это невозможно. Мне хотелось, чтобы боль в груди прекратилась. Я держала Карана за руку, смотрела на улыбающиеся лица любимых и близких мне людей и пыталась вести себя непринужденно, но ничего не могла с собой поделать. Я все продолжала думать о женщине, которая умела преодолевать невозможное. И о мужчине, который любил ее так сильно, что называл «праздником сердца». Его душа была мертва. И я собиралась поехать в Стамбул, на кладбище, чтобы с ней познакомиться.

Отчаяние.

Это такое тяжелое чувство… Словно ты несешь на своих плечах всю тяжесть мира и в то же время абсолютно лишаешься возможности чувствовать. Тебе постоянно хочется кричать, как сумасшедшему, и бежать прочь от этого ощущения.

В сердце зияет рана, но нет мази, которая могла бы ее залечить. Как когда-то сказал Мевлана^[42]: «Даже если говоришь: «Я умер!» – все равно продолжаешь жить»^[43]. Именно здесь селится отчаяние. Ты наполняешь легкие обжигающим нутро кислородом и чувствуешь, что задыхаешься. Руки и ноги не держат. А если бы и держали, то все без толку.

Прошли минуты с того момента, как небо обрушилось на наши головы. Молния, почувствовав боль в наших сердцах, ударила, созвучная крикам наших душ. Капли дождя, словно пули, ударявшиеся о крышу машины, издавали резкие звуки. Я дрожала, но отнюдь не от холода.

Я чувствовала себя огромным океаном. Во мне жили десятки существ и десятки бьющихся сердец. Все они были частью тех людей, которых я любила и ценила. Некоторые из них пытались дышать вместе со мной, другие же притаились в самом отдаленном углу, ожидая смерти.

Омер казался небольшим одиноким холмом, который стоял в одиночестве. У него не было других соседей-холмов или хотя бы тропинки к ним. Словно безымянная куча песка, он остался совсем один, ожидая, что его вскоре затопят или он обратится в пыль. Со временем этот холм должен был исчезнуть с лица Земли.

Я хотела держать его за руку. Мечтать вместе с ним, строить планы на будущее. Но я знала. Знала, что настоящая любовь приходит в сердце человека лишь единожды. И что он похоронил себя вместе со своей любовью.

Мы с Омером сидели в машине перед въездом на кладбище. Я не понимала, крылась ли причина в дожде или он просто не был готов выйти из салона. Хотя я тоже не чувствовала в себе готовности сделать это, поэтому не жаловалась на затянувшееся ожидание. Я знала, что, знакомя меня с женщиной, которую любил, Омер заплачет, обнажив свои самые глубокие раны. Я не была уверена, что смогу спокойно спать после того, что увижу в его глазах.

Ожидание казалось наилучшим вариантом. Я стала рассматривать красный лак на своих ногтях, который так и не успела стереть со вчерашнего дня. Возможно, дело было в том, что мы находились у кладбища, но этот красный цвет, цвет крови, напомнил мне о смерти. Вот почему я тут же начала соскребать лак. Я, словно ребенок, наивно полагала, что от этого мне станет легче.