Книга Эндорфин, страница 51 – Лана Мейер

Вспоминаю, как она выгибалась подо мной, когда я прижимался губами к её киске, как её бёдра дрожали, когда я раздвигал их шире, как её руки вцеплялись в простыни, когда я проводил языком от самого низа до клитора, медленно, методично, наслаждаясь каждым движением.

Вспоминаю, как она умоляла меня остановиться и одновременно просила не останавливаться никогда.

Как её сладость заполняла мой рот, и я слизывал всё до последней капли, потому что не мог насытиться. Как она кончала на моём языке снова и снова, и каждый раз её вкус становился ещё интенсивнее, ещё горячее, как будто тело отдавало всё, что копило внутри. И сейчас, стоя позади неё у этого зеркала, я чувствую, как член твердеет ещё сильнее от одних только воспоминаний.

Обхватываю её талию, прижимаюсь к её спине.

— Дэймос, хватит так говорить. Ты не должен поощрять мои слабости. Я уже вижу, что снова поправилась…стоит мне сбросить пару килограмм, как они возвращаются с процентами.

— Тсс, – успокаиваю ее я. Как она не поймет, что я даже не вижу разницы, мать ее, в этих килограммах? – А я вижу женщину: настоящую и живую. Не не пластиковую куклу, не пустышку. Я вижу изгибы, в которые можно вцепиться, когда теряешь контроль. Вижу мягкость, которую хочется гладить часами. Вижу тело, которое знает, что такое удовольствие.

Руки скользят вверх, накрываю её грудь через ткань топа. Чувствую, как соски твердеют под моими ладонями. Я обожаю ее упругие мячики с маленькими розовыми сосками, и скучал по ощущению моего языка, скользящего по ним.

Взгляд плывет ниже, туда, где на рёбрах, чуть виднеется тонкая линия шрама – он почти незаметен под татуировкой. Я знаю, где искать, знаю наизусть каждый сантиметр её тела. Провожу пальцем по буквам, медленно, как будто читаю вслух, хотя и без того помню их наизусть.

Malgré tout.^[6]

— Расскажи мне ещё раз, – прошу я тихо. – Почему именно эти слова и как ты сделала это тату.

Она молчит долго и я чувствую, как вся напрягается под моей рукой, как будто что-то внутри неё собирается с силами, готовится сказать то, что говорить больно.

— Это не просто тату, – произносит она наконец. – Под ней шрам. От кесарева.

Замираю.

Пальцы мои всё ещё лежат поверх букв, поверх кожи, поверх того, что она только что назвала.

— Я говорила тебе про выкидыш, но это не совсем так. Мне сказали, что ребёнок не выжил, – говорит она и эти три слова падают между нами как камень. – Это был поздний срок. Я уже чувствовала его. Уже знала, как он двигается. Уже придумала, как буду держать его на руках.

— Мия, – начинаю я.

— Не надо, – перебивает она мягко. – Не говори, что сожалеешь. Я знаю, что ты сожалеешь. Мне не нужны слова. Мне просто… нужно было, чтобы ты знал. Потому что ты касаешься этого места каждый раз, и иногда я вижу, что ты замечаешь шрам, но не спрашиваешь.

Обнимаю её крепче, не говорю ничего, просто держу, потому что она права: слова сейчас лишние.

Malgré tout.

Несмотря ни на что.

Теперь я понимаю по-настоящему.

— Ты сделала её сразу после? – спрашиваю я тихо.

— Через полгода, – отвечает она. – Когда поняла, что шрам останется навсегда. Я не хотела его прятать. Только пожалуйста, больше не спрашивай ничего. Не хочу в это погружаться.

— Ты самая сильная, – говорю я, и голос выходит глуше, чем я хотел.