Книга Эндорфин, страница 48 – Лана Мейер

Просто на несколько минут.

Просто на эти несколько кусочков.

Просто позволяю себе быть той, кто есть.

Женщиной, которая сломалась.

Которая проиграла и очень боится.

Которая не сильная и устала быть в опасности.

И которая ест шоколад в темноте, потому что это единственное, что у неё осталось.

А когда коробка почти пуста и я смотрю на свои руки в шоколаде, на свои губы в патоке, на почти пустую золотистую коробку, и внутри поднимается то, что приходит всегда после зажора: медленно, неизбежно, тяжело, как камень, который падает в воду и тянет на дно.

Я больше не ем, а просто плачу.

Плачу не от боли.

Плачу от стыда.

От ненависти к себе.

Так, Мия иди спать. Просто иди спать…а может вызвать рвоту? Слава Богу, моего зажора никто не увидел.

И в этот момент я вдруг слышу слабый, едва уловимый звук…поворачиваю голову, и смотрю в сторону стеклянных дверей, ведущих на террасу. Оказывается, они раздвинуты почти полностью, хотя уверена, что были закрыты, когда я уходила спать. Через этот широкий проём влетает ночной воздух: солёный, прохладный, с запахом моря – и серебряный лунный свет, который ложится на паркет широкой неровной полосой.

И в этой полосе света стоит он.

Дэймос.

Абсолютно голый, мать его.

Время останавливается или мне так кажется. Потому что в этот момент всё вокруг замирает: и тишина, и лунный свет, и даже воздух, влетающий с моря, остаётся только он. Широкоплечий и высокий мужчина стоит в проёме двери, а капли воды соблазнительно стекает по его горячему телу. По плечам, по груди, по животу…медленно, ленивo, как будто даже вода не торопится покидать свое восхитительное пристанище.

Его волосы мокрые, слегка слипшиеся и отброшены назад, и от этого его лицо с резкими скулами кажется еще более выразительным и скульптурным. Он только что купался в бассейне на террасе, и не удосужился завернуться в полотенце. Или не захотел…

И вообще…какого черта Дэймос тут делает? Я просила отдельные номера.

Я невольно засматриваюсь на его блестящую кожу, широкую грудную клетку: она крепкая, с тёмными соками, и капля воды висит на одном из них, я тупо слежу за ней взглядом, как за чем-то гипнотическим.

Она срывается и стекает вниз, идет по плоскому животу с заметным рельефом, который пульсирует при каждом вздохе. И уходит ниже к бедрам. Узким и крепким, а еще ниже…

Не смотри.

Не смотри.

Смотрю.

И это уже не стыд за свое обжорство.

Это что-то другое. Что-то такое, от чего внутри всё мгновенно нагревается, как будто кто-то плеснул горячей воды мне прямо внутрь. Пустил жар по венам. Быстро отвожу взгляд и чувствую, как пылают щеки.

Пока я отращиваю себе пятую точку швейцарским шоколадом, Дэймос выглядит, как греческий бог. Гребанный Аполлон…хотя нет, ведь Аполлон олицетворяет золото и солнечный свет, лучезарность и день, а Дэймос отожествляет тьму и водные глубины. Как Марс, может быть, с его холодной, беспощадной властью над войной и всем, что рушит и строит одновременно. Или Посейдон…да, скорее Посейдон, который только что вышел из моря, принеся с собой запах соли, холодную воду на коже и ту первобытную, неукротимую силу, перед которой невозможно не склониться.

Он поднимает голову медленно, как будто даже это движение подчинено какой-то внутренней, невидимой мне логике, и наши глаза встречаются – резко, мгновенно, как будто между нами вдруг натянули невидимую нить, и она сжалась так туго, что дышать стало труднее.