Книга Эндорфин, страница 47 – Лана Мейер

Лицо журналистки. Улыбка акулы. Документы Алекса на экране телефона. Медицинские записи. Банковские переводы…Миша.

Лицо Дэймоса в дверях подсобки. Его ледяная ярость.

Резко открываю глаза, впиваясь взором в пустой потолок. Потянувшись к тумбочке, беру телефон и открываю новостные паблики.

Публикация в прессе одной светской хроники сделана полчаса назад: я иду через зал аукциона, в платье Dior, и с этого угла, с этого проклятого угла видна каждая линия моего тела. Каждый изгиб. Каждый грамм, который, согласно их логике, не должен существовать.

Читаю текст под фотографией.

И с каждым словом внутри что-то рвётся.

«Спутница миллиардера Дэймоса Форда снова привлекла внимание общественности, но, увы, не в лучшем смысле. Облегающее силуэт платье от Dior подчеркнуло то, что многие уже давно заметили: Милене Вайс есть над чем работать. Интересно, как долго Дэймос Форд будет держать рядом с собой пассию, которая не вписывается в его окружение? Может быть, миллиардеру стоит присмотреться к более… подходящим вариантам?»

Закрываю телефон, зубы сводит от ярости и обиды. Кладу его экраном вниз на тумбочку и долго лежу в темноте, глядя в одну точку.

Как назло, от переизбытка негативных эмоций, чувствую тихий, но настойчивый, предательский голод, который поднимается откуда-то из глубины тела, накрывает как волна.

Нет.

Не сейчас.

Ты только что прочитала всё это. Ты не должна есть. Ты не можешь есть. Тебе нужно похудеть! Просто взяться за себя и сделать это, чтобы все выкусили.

Но тело не слушает доводы разума, оно тупо хочет жрать. И с каждой минутой, голод становится все невыносимее. Пойду поем…

Просто что-нибудь маленькое.

Просто погрызу кусочек сыра и фрукты.

Лежу ещё несколько минут, сжимая кулаки, сопротивляясь голоду, но он, зараза, никак не отступает. И наконец я сдаюсь, резко встав с кровати. Босые ноги касаются прохладного пола и вот я уже оказываюсь на кухне, рядом с комплементарной корзиной экзотических фруктов и швейцарского шоколада. Я знаю…знаю это всем своим телом, своей кожей, каждой клеткой, которая помнит этот вкус, что если я возьму эту коробку, то не смогу остановиться. И всё равно протягиваю руку.

Беру коробку и запах восхитительного шоколада ударяет в нос: тёплый, горький, ванильный, знакомый настолько, что от него перехватывает горло. Первый кусочек тает на языке медленно, я специально растягиваю удовольствие, а текстура шоколада такая нежная, кремовая, что кажется, она растворяется не во рту, а где-то глубже.

Беру второй кусочек, третий…

Четвёртый.

И я начинаю есть быстрее: не жадно, не грубо, а так, как едят те, кто пытается заполнить что-то внутри себя, что-то огромное и пустое, как колодец без дна, и понимают, что еда не заполнит, но хотя бы на несколько секунд – на несколько коротких, драгоценных секунд, пустота отступает.

Пятый кусочек, шестой…

И вот рука тянется к коробке уже не за наслаждением, а за чем-то другим. За ощущением наполненности, за тем ощущением, что внутри есть хоть что-то, кроме пустоты и стыда и этих проклятых слов, которые бегут по кругу в голове.

И я ем без конца, стоя перед открытым холодильником, в одних трусах и топе, подчеркивающим раздутый живот. Шоколад уже не тает, он просто есть, его вкус уже не различается: он стал одной большой, размытой, тёплой массой во рту, и крошки осыпаются на пальцы, на подбородок, в уголки губ, и слёзы текут снова. И я не вытираю их, не замечаю, потому что руки мои, черт возьми, заняты. И потому что в этот момент, стоя здесь, с шоколадом на лице и почти пустой коробкой в руках – я перестаю бороться с собой.