Книга Дофамин, страница 77 – Лана Мейер

Воздуха категорически не хватает. Я хватаю ртом кислород, но лёгкие не слушаются. Пространство кружится, а пол уходит из-под ног.

— Я? Все прекрасно, Дэймос. Не считая того, что под так называемой шубкой я фактически голая. Все еще не могу смириться с этим, мне нужно немного расслабиться, – я хватаю шампанское с подноса мимо проходящего официанта и выпиваю его залпом, вызывая выражение недоумения на лице Дэймоса.

Живот Аннабель стал для меня триггером и зеркалом моей потери, напоминанием о том, что я не смогла сохранить.

Некоторые раны остаются навсегда – невидимые шрамы на сердце, которые болят каждый раз, когда видишь чужое счастье.

* * *

Столы ломятся от даров – коляски Bugaboo, одеяла из кашемира, погремушки от Tiffany в фирменных голубых коробочках. Шары розовых и голубых цветов парят под потолком…

Максвелл стоит у камина. Есть что-то харизматичное в этом мужчине лет шестидесяти, с сединой на висках. Он кажется мне человеком чести и строгих правил, и напоминает главного героя старого черно-белого фильма. Его взгляд оценивающе скользит по мне, словно я лошадь на аукционе. Он что-то говорит своему сыну Адриану, не отрывая от меня взгляда, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела напрягается в ожидании вердикта.

— Время, – Дэймос смотрит на свои графитовые Patek Philippe^[18]. – Пора на ипподром.

Ипподром White Turf – это не просто скачки. Это театр, где главные актёры это лошади, а зрители платят за входной билет больше, чем иные зарабатывают за год. Трибуны наполнены людьми в мехах и кашемире, мужчины курят сигары за тысячу евро, женщины хохочут, запрокидывая головы так, чтобы все видели бриллианты на их шеях.

Снег на треке утрамбован до блеска. Лошади выходят на старт: породистые, нервные, прекрасные. Полночь оказывается молодым жеребцом цвета вороного крыла с белой отметиной на морде. Он переминается с ноги на ногу, и я вижу в его глазах то же, что чувствую сама: предчувствие катастрофы или триумфа.

Грохот копыт сливается с гулом моего пульса.

Я стою перед панорамным окном застекленной VIP-террасы, и мир плывет перед глазами: шампанское пузырится в крови, делая каждый звук острее, каждое прикосновение воздуха от кондиционера отдается электричеством на коже.

Я не должна пить так много, но от волнения я перехожу грань… и невольно даже вспоминаю тот злосчастный вечер на Пхукете, когда я накидалась и с которого все началось. Что-то пошло не так, словно я попала в реальность, где жизнь без конца посылает мне новые испытания.

Наблюдаю за тем, как роскошные скакуны выходят на трек. Их шкуры блестят под прожекторами, словно жидкий шелк.

— Господа, внимание! – объявляет диктор. – Третий заезд сезона. Призовой фонд – двести тысяч евро!

Дэймос стоит в нескольких метрах, окружённый Максвеллом, Дунаканом, парой арабских инвесторов в характерных белых кандурах. Кайса, слава Богу, нет: он ненавидит холод и снег, да и Швейцарская тусовка, видимо, не его круг. Они курят сигары, смеются над шутками, о которых я даже не хочу знать. Я стараюсь никого не слушать и уйти от реальности самым простым из путей: пустить по венам алкоголь. А как иначе? Беременная Аннабель жутко меня стриггерила, и я хочу сделать хоть что-то, чтобы успокоить себя прямо сейчас. Была бы моя воля – я бы удрала с этого мероприятия, заперлась в комнате и прорыдала бы там ближайшие два часа.