Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 77 – Дмитрий Штиль

Я слушал его и чувствовал, как холодок бежит по спине. Этот человек не воевал. Масштаб его игры пугал. Мы ловили шпиона, а он тормозил американскую индустрию. Мы видели тактику, он — геополитику.

— Блестяще, — вырвалось у меня.

Андропов чуть повернул голову.

— Это не блеск, лейтенант. Это работа. Грязная, нервная работа.

Он вернулся к столу.

— Теперь о Толмачеве. Тон его изменился. Стал жестче. Суше. — Предатель получил свой гонорар?

— Так точно, — доложил Серов. — В тайнике была заложена ответная посылка. Деньги. Крупная сумма в рублях и чеках Внешпосылторга. Ампулы с лекарствами.

Андропов брезгливо поморщился.

— Продает Родину. Мещанство. Самый страшный враг социализма — не ЦРУ, а мещанство, разъедающее душу.

Он закрыл папку.

— Пора с ним заканчивать. Не успеть ему потратит свои тридцать сребреников. Готовьте задержание, только теперь без трупов, товарищ Серов! Вам ясно?

Через несколько дней Толмачев снова был дома, но он не спал. Сидел на кухне, задернув плотные шторы. На столе горела только одна свеча — электричество он не включал, боясь теней. Перед ним лежали пачки денег. Фиолетовые двадцатипятирублевки. Зеленоватые полтинники и бежевые сотки. Новенькие, хрустящие, пахнущие типографской краской и… свободой. Много. Очень много. Сто тысяч рублей.

За эти деньги можно было купить десять «Волг». Или кооперативную квартиру в центре Москвы. Или дачу в Крыму. Он перебирал купюры дрожащими пальцами, гладил их, как любовницу.

«Я богат. Я безумно богат».

Но вместе с восторгом в душу вползал ледяной ужас. Куда их деть? Он не мог пойти в сберкассу — спросят, откуда. Он не мог купить машину — ОБХСС сразу придет с проверкой. Он не мог даже купить жене дорогую шубу — соседи начнут шептаться, напишут донос.

Он был миллионером в стране, где богатство было приговором. Подпольный миллионер. Он сидел на горе золота, но был вынужден есть вареную колбасу и носить старое пальто, чтобы не выделяться.

Взгляд упал на трехлитровую банку с маринованными огурцами, стоящую в углу. Толмачев схватил банку, вылил рассол в раковину. Огурцы полетели в мусорное ведро. Банка была мокрой.

«Испортятся, — мелькнула паническая мысль. — Сгниют!»

Он метнулся к ящику стола, выхватил дефицитный полиэтиленовый пакет — тот, что берег для бутербродов. Лихорадочно начал набивать его пачками. Одна пачка. Вторая. Пятая. Пакет раздулся. Он с трудом пропихнул его в узкое горлышко банки. Деньги не влезали. Он трамбовал их ручкой ложки, сминая портреты Ленина, ломая хрустящую бумагу через полиэтилен.

В этом было что-то унизительное, гротескное. Цена предательства — банка с огурцами. Он накрыл банку жестяной крышкой. Приладил закаточную машинку. Кр-р-рах. Кр-р-рах. Звук сминаемого металла в ночной тишине казался оглушительным. Толмачев замер, прислушиваясь. Не проснулись ли соседи? Не звонят ли уже в милицию? Руки тряслись, ключ срывался, но он докрутил. Теперь это просто заготовки. На зиму.

Подошел к окну, чуть отогнул штору. Внизу, во дворе, стояла «Шестерка». Обычная, серая. В ней сидели двое. Толмачев отшатнулся.

«Следят? Или просто влюбленные греются?»

Паранойя, которую он заглушал работой и адреналином, теперь, в тишине, расцвела пышным цветом. Ему казалось, что купюры в банке фонят. Что они светятся сквозь стекло, сквозь дверь кладовки, сквозь стены.