Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 66 – Дмитрий Штиль

Заварзин открыл рот, чтобы возразить, но посмотрел на нас — на спокойного Серова и на меня, злого и сосредоточенного, — и осекся.

Он был опытным чекистом. У него был нюх на такие вещи. Он почувствовал: игры кончились. Эти двое «москвичей» что-то нашли. Что-то такое, по сравнению с чем его «картежник» — детская шалость.

— Хорошо, — глухо сказал он, убирая пакет с долларами в сейф. — Под вашу ответственность.

— Под мою, — кивнул Серов. — Все силы наружного наблюдения — на Толмачева. Снять людей с других объектов. Мне нужен каждый его шаг. Каждый вздох. Если он почешет нос — я должен об этом знать.

— Есть, — буркнул Заварзин, тянясь к телефону.

Вечер мы провели в номере Серова в гостинице «Свердловск». На столе — карта города, пепельница и неизменный чай в подстаканниках.

— Давай думать, Витя, — Серов водил карандашом по карте. — У него есть камера и пленка. Он отснял материал. Ему нужно его передать. Как?

— Личная встреча исключена, — рассуждал я, глядя в потолок. — В ЗАТО чужой не войдет. Агент ЦРУ сюда не сунется — риск провала сто процентов.

— Тайник в лесу?

— Зима. Снег глубокий. Любой след виден с воздуха или патрулем. Да и холодно, аккумуляторы садятся.

— Значит техника, — предположил я. — Помнишь того дипломата на трассе? С собакой? А что, если он там не только пробы грунта брал? Что, если он оставил «закладку»? Контейнер, который работает как почтовый ящик. Толмачев проходит мимо, сбрасывает туда пленку или сигнал…

— Сложно, — покачал головой Серов. — Но возможно. В любом случае, он должен выйти на точку. И он должен нести «груз».

Мы замолчали.

За окном падал снег. Город спал, не зная, что в одной из квартир тихий инженер с добрыми глазами готовится продать их жизни за импортные лекарства и канцелярию.

— Ждем, — подытожил Серов. — Теперь остается только ждать. Это самое трудное, Витя. Труднее, чем стрелять.

Ожидание — это не бездействие. Это работа. Тяжелая, выматывающая работа нервной системы.

Прошел день. Сводки ложились на стол каждые два часа.

«Объект вышел на работу».

«Объект в столовой. Ест рассольник».

«Объект купил газету „Правда“».

«Объект дома. Смотрит телевизор».

Рутина. Серая, вязкая рутина.

Толмачев вел себя как идеальный гражданин. Никакой нервозности. Никаких лишних движений.

Я начинал сходить с ума. А вдруг мы ошиблись? Вдруг он уже передал все, пока мы лазили по его даче? Вдруг он залег на дно на полгода?

— Терпение, — говорил Серов. — Он жадный. Он хочет получить гонорар. И он знает, что информация устаревает. Громов готовит испытания реактора через три дня. Толмачеву нужно передать данные. Иначе цена упадет.

На вторые сутки погода испортилась… Мы сидели в кабинете, превращенном в оперативный штаб. Пепельница была полна. Телефон молчал.

— Ждем, — сказал Серов, глядя на карту, где красным кружком был обведен дом инженера.

Это было невыносимо — знать, где враг, и не мочь ударить.

Но мы должны были ждать, пока он сам совершит ошибку.

Приемная полковника Заварзина напоминала растревоженный улей, который пытались накрыть звукоизолирующим колпаком. Телефонные звонки здесь глушили, едва они успевали раздаться — трубки хватались мгновенно. Двери хлопали не громко, а как-то сдавленно, с тяжелым вздохом масляных доводчиков. Люди двигались быстро, но на цыпочках, стараясь не создавать лишнего шума.