Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 60 – Дмитрий Штиль

— Он слишком чистый, товарищ полковник.

Я бросил сводку обратно на стол.

— У нормального человека есть скелеты в шкафу. Кто-то приворовывает спирт. Кто-то ругает власть на кухне. Кто-то ходит налево. А Толмачев — стерильный. Он играет роль. Идеального советского гражданина.

— Это паранойя, — отмахнулся Заварзин.

— Это профиль, — жестко возразил я. — Я еще раз поднял его дело. Тёща — из семьи репрессированных. Сын — тяжелый астматик, нужны лекарства, которых в наших аптеках днем с огнем не сыщешь. Но при этом у мальчика, судя по разговорам, есть ингаляторы. Откуда?

— У спекулянтов достал! Мало ли у нас несунов? — рявкнул полковник.

— На рынке не продают «Беротек». Его привозят из-за бугра.

Я подошел к карте города, висевшей на стене.

— Мы искали не там. Квартира — это ширма. Он там спит и ест. Он знает, что стены в панельных домах тонкие, а соседи бдительные. Он не идиот, чтобы хранить шпионское оборудование или выходить на связь из бетонной коробки в центре города.

Я ткнул пальцем в карту, в зеленый массив за чертой городской застройки, но внутри периметра зоны отчуждения.

— Дача.

Заварзин фыркнул.

— Дача? Это громко сказано. Щитовой домик на шести сотках. Он туда ездит каждые выходные.

— Вот именно. Там сейчас минус двадцать. Вода в ведре замерзает за час. Что он там делает по четыре часа каждую субботу? Снег чистит? Или греет аппаратуру?

В кабинете повисла тишина.

— Если у него есть рация или тайник, — медленно проговорил Серов, отлепляясь от окна, — то это там. Вдали от лишних глаз.

Серов затушил папиросу.

— Заварзин, дай нам машину. На гражданских номерах. Мы с Ланцевым съездим проветриться.

Дачный поселок «Энергетик» вымер. Зимой здесь делать было нечего — сугробы по пояс, тишина, только вороны каркают на соснах. Мы оставили неприметную «шестерку» цвета охры на расчищенной площадке у правления и дальше пошли пешком.

Мороз щипал лицо. Снег скрипел под ботинками так громко, что казалось, этот звук слышен за километр.

— Вон тот, — я кивнул на крайний участок.

Дом Толмачева стоял на отшибе, у самого леса. Я замер. В сводках значился «щитовой садовый дом». Я ожидал увидеть фанерный скворечник, продуваемый всеми ветрами. Но перед нами стоял добротный, темный сруб. Бревна толщиной в обхват, потемневшие от времени. Маленькие окна-бойницы. Высокий забор.

— Крепость, — оценил Серов, поднимая воротник пальто.

— А по документам — сарай?

— Именно, — процедил я.

— Наш «нищий» инженер отстроил себе терем. Тихо, без регистрации, чтобы ОБХСС не задавало вопросов, откуда лес.

— Старая работа, — Серов прищурился. — Похоже, сруб где-то в деревне купили, перевезли и собрали заново. Грамотно.

Мы залегли в ельнике на пригорке, доставая бинокль.

— Видишь? — я передал оптику Серову. — Труба дымит. Значит, дом прогрет.

— И не только, — Серов настроил фокус. — На крыльце охрана.

На веранде дома стояла старуха. Теща Толмачева. Крепкая, жилистая женщина в ватнике и пуховом платке. Она не просто дышала воздухом. Она стояла с метлой, как часовой с винтовкой, и внимательно осматривала улицу.

— Цербер, — хмыкнул я. — Анна Игнатьевна. Та самая, у которой родителей расстреляли. Она советскую власть ненавидит тихо, но люто. Зятя боготворит — он для внука лекарства достает.

Серов опустил бинокль.