Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 56 – Дмитрий Штиль

— Я не думал… Я был уверен в надежности…

— Вы не думали. Вы чувствовали. Вы играли в доброго дядю.

Серов схватил стул, развернул его спинкой вперед и сел напротив ученого, глядя ему прямо в глаза.

— Запомните, Александр Николаевич. Здесь нет пап, мам и добрых дядей. Здесь есть Регламент. Регламент написан кровью. Каждая строчка — это чья-то слетевшая голова или сгоревшая кожа.

Он взял его за запястье.

— Вы хотите создать новую энергию? Энергию, которая спасет страну?

— Да… — прошептал он.

— Тогда забудьте слово «жалость». Прямо сейчас. Для вас больше не существует «доброго Громова». Есть Главный конструктор. Функция. Механизм. Если сотрудник не спал три ночи — вы не сочувствуете ему. Вы пинком гоните его спать, а на его место ставите другого. Если акт не подписан — вы заставляете разбирать узел, даже если вся смена будет вас ненавидеть.

Серов сжал его руку сильнее.

— Ваша «человечность» — это подарок для врага. ЦРУ не нужно присылать диверсантов. Им достаточно подождать, пока вы снова кого-нибудь пожалеете или «войдете в положение».

Громов смотрел на майора с ужасом. Он видел сотрудника КГБ, у которого нет эмоций, а есть только боевая задача. Но в этом ужасе рождалось и понимание.

— Я понял, — тихо сказал он. И в голосе появилась твердость. Еще хрупкая, как первый лед, но уже настоящая. — Я виноват.

— Вы создаете реактор. Мы создаем периметр. И внутри этого периметра не будет места жалости. Договорились?

Громов посмотрел на свои чертежи. Потом на свои руки, испачканные карандашной пылью. Потом на Серова. И, наконец, на меня.

Он вытер лицо ладонью, размазывая серые следы, и это сделало его лицо похожим на маску индейца, вышедшего на тропу войны.

— Договорились, — сказал он. И голос его больше не дрожал. — Я перепроверю расчеты системы охлаждения. Лично. Сегодня ночью.

— Добро, — кивнул Серов.

Мы вышли из кабинета. В коридоре было пусто и гулко.

— Ловко ты его с механиком подцепил, Витя, — негромко сказал Серов, когда дверь за нами закрылась. — Я бы начал с давления и угроз, а ты нашел больное место. Совесть.

— Совесть — лучший контролер, Юрий Петрович, — ответил я. — Главное, чтобы она просыпалась до аварии, а не после.

За спиной, в кабинете Громова, снова зашуршала бумага. Конструктор вернулся к работе.

В кабинете Заварзина можно было вешать топор. Сигаретный дым бил в ноздри как химическое оружие. Шторы были плотно задернуты, отрезая нас от мира. Горела только настольная лампа, выхватывая из полумрака пепельницу, полную окурков.

Полковник, хозяин ЗАТО, сидел в кресле, мрачнее тучи. Серов стоял у карты, держа в руках длинную, змеящуюся ленту телетайпа.

Я вошел и закрыл за собой дверь.

— У нас угроза пострашнее разгильдяйства. Они нас нашли, Витя, — сказал Серов вместо приветствия. Голос был ровным, но я слышал в нем звенящее напряжение.

— Кто?

— Американцы.

Серов бросил ленту на стол.

— Читать умеешь?

Я пробежал глазами по строчкам спецсообщения.

«…в 14:30 по местному времени… патруль 7-го управления… 32-й километр трассы Свердловск-Серов… автомобиль марки Volvo, госномер D-004 123 77… остановка на обочине…»

— Билл Богдан, — пояснил Серов, тыча пальцем в бумагу. — Помощник военного атташе посольства США. Официально — ехал осматривать достопримечательности Урала. Сбился с маршрута.