Книга Опер КГБ СССР. Объект "Атом", страница 51 – Дмитрий Штиль

Света подняла на него заплаканные глаза.

— Товарищ… Я же пошутила! Я думала, тыкну в тайгу на карте, и он отстанет! Кто же знал, что он попрется⁈ Он же ненормальный!

— Он ненормальный, это факт, — согласился Серов. — Но он живой. Пока. А мог бы висеть на «колючке» в виде шашлыка. Вы раскрыли иностранному гражданину факт существования ЗАТО и его местоположение. Это статья.

Девчонка побелела.

— Но я же не секреты… Я даже не сказала, что там… Я просто пошутила…

— Значит так. — жестко отрезал Серов. — Пишите объяснительную. Подробно. Где, когда, при каких обстоятельствах познакомились.

Он перевел взгляд на кубинца.

— А тебя, Ромео, мы сейчас упакуем и отправим в Свердловск. Поедешь обратно на родину.

— Не надо обратно… — прошептал Хуан. — Я учиться хочу… Я металлург буду…

— Металлург ты уже. Из тебя гвозди делать можно, — хмыкнул я. — Пройти двадцать километров по тайге в снегопад в ветровке — это подвиг.

Мы вышли на крыльцо. Метель стихала. Снег падал медленно, крупными хлопьями, укрывая следы этого нелепого ночного приключения. «Рафик» с кубинцем и конвоем уже отъехал. Свету отпустили под подписку, припугнув так, что она, наверное, заикаться будет месяц.

Серов достал пачку «Герцеговины», смял мундштук. Закурил.

— Знаешь, Витя, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух. — Я сегодня понял одну вещь.

— Какую? — я тоже закурил, чувствуя, как отпускает напряжение бессонной ночи.

— Мы тут строим заборы. Ставим датчики, минные поля, спутники ловим. Думаем, что мы — самые умные, самые хитрые. Играем в шахматы с ЦРУ.

Он усмехнулся, глядя на красные габариты удаляющейся машины.

— А жизнь — она проще. Приходит вот такой вот… черный, с портвейном. И кладет на все наши секреты, инструкции и приказы. Просто потому, что у него гормоны играют.

— Любовь, Юрий Петрович, — сказал я. — Страшная сила.

— Это точно.

Он вздохнул и затоптал окурок.

— Ладно. Поехали. Будем считать, что это была проверка бдительности.

Мы сели в «УАЗ».

Город уснул, укрытый снегом и тайной. Где-то в общежитии плакала повариха Света, а где-то в свердловском ОВИРе принимали окоченевшего кубинца.

На блочном щите управления (БЩУ) ровно гудели приборные стойки, изредка попискивали зуммеры аварийной сигнализации. Мы с Серовым стояли в «аквариуме» — застекленной галерее на втором уровне, нависающей над операторским залом. Отсюда весь пульт управления экспериментального реактора был как на ладони. Длинная дуга мнемосхем, мигающая россыпью зеленых и желтых ламп, ряды самописцев, чьи перья подрагивали, вычерчивая кардиограмму управляемой цепной реакции.

Внизу, в центре этой паутины, стоял Александр Громов. Сейчас он был похож не на академического ученого, а на одержимого фанатика. Взгляд шальной, движения резкие, дерганые. Белый халат расстегнут, галстук сбит набок, очки съехали на кончик носа. Он метался между пультами, отдавая короткие, рубленые команды, которые тут же тонули в эхе зала.

— Мощность тридцать процентов! — доложил старший инженер управления реактором. — Параметры в норме. Температура теплоносителя на выходе — двести восемьдесят.

— Подъем! — рявкнул Громов. — Идем на сорок! Поднять стержни пятой группы!

— Александр Николаевич, — голос оператора дрогнул. — Вибрация на третьем ГЦН растет. Пятьдесят микрон. Это предел по регламенту.