Книга Под кожей, страница 73 – Ника Коваль

Воспоминания заставляют меня зажмуриться, и… я окончательно провалился в свой внутренний ад.

Бетонное чрево, пахнущее хлоркой, мочой и отчаянием.

Сначала были ночи. В темноте, в общей камере, где воздух был густым от дыхания двадцати пацанятских глоток. Они приходили, когда дежурный заглядывал на пост. Не все. Те, что покрупнее, чьи глаза были пусты, как у дохлых рыб. Они не говорили ничего. Просто били. Кулаками, ногами, заточками, сделанными из ложек. Всем, что могло причинить невыносимую боль.

Я не кричал. Научился не кричать еще тогда, когда отец лупил меня головой о косяк двери за любую оплошность. Я просто лежал, свернувшись калачиком на холодном линолеуме, подставляя спину, плечи, ребра. В уши били звуки, как что-то хрустит внутри меня, я чувствовал, как теплая кровь разливается по спине из порезов. Они толпились надо мной, как над отродьем. Хотя для них я и был таким. Это не было вызвано какими-то внешними качествами. Им просто хотелось крови, запаха страха и поклонения. Нашли сломленного мальчишку и начали жрать его как гиены. Мне оставалось ничего, кроме как просто смотреть в одну точку на стене, где отслаивалась краска, и думать о матери. О том, как она лежала на кухне в луже собственной крови, а я, четырнадцатилетний мальчик, застыл в дверном проеме, не в силах издать ни звука, но уже чувствуя, как во мне просыпается нечто.

Паралич тогда. Паралич и сейчас.

Избиения стали ритуалом. Как утренняя поверка. Меня топили в унитазах, мочились на лицо, пока я спал, тушили об меня сигареты и засовывали в рот то, о чем лучше не вспоминать. Надзиратели видели. Иногда делали вид, что не замечают. Иногда ухмылялись. Один, с лицом как у заплывшего теста, как-то сказал: «Из тебя, ублюдок, либо тряпка вырастет, либо маньяк. Посмотрим».

И гнев, тот самый, что когда-то вырвался наружу и заставил меня вонзить кухонный нож в грудь отца, снова начал шевелиться где-то глубоко. Не яростный и ослепляющий, как тогда. Холодный. Тягучий. Как расплавленный металл, который медленно заливает изнутри.

Однажды местные ушлепки избили меня особенно жестоко. Двое. Они использовали куски свинцовой трубы, завернутые в тряпье, чтобы не оставлять следов. Они били по почкам, по коленям, по лицу. Я чувствовал, как лопаются капилляры в глазах, и мир уплывал в кроваво-красный туман. Один из них, с татуировкой паука на шее, наклонился и прошипел в ухо:

— Кричи, сука. Заплачь. Попроси.

И тут эта струна внутри – та самая, что была натянута до предела с того дня, как я нашел мать, лопнула.

Расплавленный металл гнева хлынул наружу.

Из моего горла вырвался не крик. Рык. Звериный низкий звук, рожденный не в глотке, а в самых потаенных глубинах существа. Моё тело, избитое, обессиленное, вдруг обрело стальную пружинистость. Этот момент я помню как вчера. Как вцепился зубами в горло тому, что был ближе. Это был не простой укус, я помню, как во рту оказался кусок плоти этого засранца. Теплая кровь с привкусом металла окрасила мои зубы в красный, а с губ начали стекать тонкие струи, как у вампира, который голодал веками. Второй отпрянул с диким воплем, но я был уже на нем. Пальцы впились в глазницы, и он бился, бился головой о бетонный пол, слыша хруст и свои собственные сдавленные крики. В тот момент я хотел чтобы они сдохли. Все до единого. Но мне не дали закончить начатое. Скрутили. Избили дубинками. Кинули в карцер. Но что-то в ту ночь сломалось окончательно. Что-то… бесповоротно. По крайней мере, я так думал.